Страница 11 из 59
И в этом смысле «книжная справа», предпринятая в XVII веке во времена Патриарха Никона, имела скорее отрицательные последствия. Нужно отметить, что древнерусские переводчики относились к церковнославянскому тексту творчески и первоначальные переводы, как это ни странно, сегодня могут показаться более близкими к русскому разговорному языку, чем тексты, которыми мы пользуемся после никоновской реформы. Очень простой пример — мы сегодня поем: Яко по суху пешешествовав Израиль. В дониконовском переводе было: Яко посуху ходил Израиль. Слово «ходил» гораздо более понятно нашему современнику, чем «пешешествовал», которое является буквальной калькой с греческого языка.
Другое дело, что во времена Патриарха Никона перед переводчиками была поставлена иная цель: не упростить язык богослужения, сделав его более понятным, а исправить ошибки, которые граничили с ересью. Но поскольку руководили этим процессом греки (считавшие, что пока русские «слушались» греков, которые окормляли Русскую Православную Церковь, то все было правильно и хорошо, а когда захотели самостоятельности и добились автокефалии, тут-то у них «всякие ереси, вроде прилога в Символе веры, и появились»), то пафос этой переводческой деятельности заключался даже не столько в исправлении церковнославянских текстов, сколько в максимальном приближении их к греческому языку. Церковнославянский язык и так можно считать калькой с греческого, но калькой, сделанной разумно: те слова и выражения, которые были принципиально непонятны русским, были русифицированы. А в результате никоновской реформы они были опять грецизированы. И это придание церковнославянскому языку еще большей «грекообразности» привело к тому, что богослужение стало не совсем понятно.
Изменения необходимы, но перевод невозможен
Еще со времен Ломоносова мы живем в ситуации так называемой диглоссии, когда одновременно используются два языка, воспринимаемые носителями как один, но в двух стилистических формах. Так, функции «высокого» языка в нашей культуре всегда выполнял и продолжает выполнять церковнославянский язык. Люди, которые говорят, что они совершенно не знают и не понимают церковнославянского, ошибаются, потому что те, кто читают пушкинского «Пророка»: Восстань, пророк, и виждь, и внемли ,/ исполнись волею Моей ,/ и, обходя моря и земли, / глаголом жги сердца людей,— читают церковнославянский текст. Все высокие понятия, которые связаны с выражением не сиюминутного, не имеющего отношения к чему-то земному, дольнему,— все эти понятия в нашем языке, в нашей культуре, в нашей литературе, в том числе и в литературе XX столетия, сформулированы церковнославянским языком. Замечательный пример: гимн Советского Союза, написанный С.М. Михалковым (первая его редакция) — это церковнославянский язык. Даже Вл. Маяковский, поэт-футурист, а впоследствии певец революции, прославлявший коммунизм, в значительной степени опирался на формы церковнославянского языка, очень часто употреблял церковнославянизмы в лексике или как принцип построения фразы.
Используется церковнославянский язык и сегодня: русский язык просто не выработал соответствующих понятий и определений, лексики высокой тематики. Представим себе, что мы сегодня переводим богослужение. Так, мы поем в храме: Отверзу уста моя... Как перевести? «Открою рот мой»? Или представьте себе, вместо перст Божий мы говорим «палец Божий»… И таких примеров можно привести множество. Когда недавно я в книжном магазине открыл двухтомник перевода богослужения на русский язык, выполненный в общине отца Георгия Кочеткова, я его сразу же закрыл, потому что первое, что я увидел, были слова: «достопочтенный Иосиф» вместо «благообразный Иосиф». И мне непонятно, чем слово «достопочтенный» в данном контексте для современного человека, не знающего церковнославянского языка, лучше слова благообразный? Тем более, что последнее слово у любого, кто ходит в Церковь и слышит его, на генетическом уровне сразу же вызовет ассоциацию со Страстной неделей, с Великой Пятницей и тем человеком, который снял с Креста Тело Иисуса Христа. Тогда как у слова «достопочтенный» вообще нет никаких ассоциаций в нашем языке, в нашей культуре, не считая знатоков английского философа Б`еды Достопочтенного. Пожалуй, это единственная ассоциация, которая может возникнуть у слушателя или читателя.
Как мне кажется, проблема трудности восприятия богослужения заключается несколько в другом: не в непонятном церковнославянском языке, а в том, что богослужение наше — библейское. А Библия — книга, для многих наших современников закрытая, даже для тех, кто часто ходит в церковь.
Возьмем, к примеру, один из текстов нашего богослужения — начало молитвы перед исповедью, которую более-менее часто слышат постоянные прихожане: Боже, Спасителю наш, иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениих оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый.... Вот мы ее переводим: «Господи, Ты, Который даровал оставление грехов через пророка Нафана покаявшемуся Давиду и принял покаяние Манассии...». Что современному человеку, зашедшему в церковь, стало понятнее после перевода? Кто такой Давид? Кто такой Манассия? Кто такой Нафан? Вообще,— это люди или просто название какой-то местности, города?
Перевод на современный русский язык ничего не даст человеку, если он не знает Священного Писания, если он не знает историй о покаянии Давида и Манассии. Взять, к примеру, канон преподобного Андрея Критского, который переведен на современный русский язык и иногда даже читается так в храмах. Помимо того, что в переводе для русскоязычного слушателя пропадает вся высокая поэзия этого канона, он не становится более понятным, потому что весь насыщен библейской лексикой и ссылками на те или иные библейские события. Предполагается, что читающий этот канон знает Священное Писание и его образы живут в сердце человека. Автор словно прикасается к струнам в душе, которые должны зазвучать. Если этого нет, то даже самый понятный перевод не поможет.
Увидеть красоту
И все же некие изменения церковнославянского текста необходимы: какие-то слова отмирают, какие-то синтаксические конструкции уходят в небытие, становятся все менее и менее понятными, и это нужно учитывать. Поэтому работать над этим надо, несмотря на то что это вызовет большие проблемы и неприятие — достаточно вспомнить историю с исправлением Триоди комиссией под председательством митрополита Сергия (Страгородского) и тот факт, что в XX веке Издательский отдел Патриархии, собираясь переиздавать круг богослужений, выбрал все-таки не новый перевод, сделанный перед самой революцией и освященный авторитетом Священного Синода, а издал старые Триоди и Октоих.
Есть еще один немаловажный аспект: если заниматься переводом богослужения, то переводить надо сразу абсолютно всё. Не только отдельные части, как это, например, сделали в Сербской и Болгарской Церкви в XX веке (в Болгарии — до войны, а в Сербии — после), где на современный язык переведены в основном неизменяемые части богослужения — Псалтирь, Евангелие и Апостол, а Октоих, Минеи и Триоди не переведены. В результате часть службы доступна для понимания, а то, что поется на церковнославянском языке, остается непонятным, и его смысл потихонечку, как бы сквозь пальцы, ускользает. В результате богослужение в Болгарии и Сербии очень часто состоит только из неизменяемых частей. И эта опасность может подстерегать всех, кто будет трудиться на этом поприще.
Не менее сложным будет вопрос и церковной музыки. Всё наше богослужение положено на ноты, и труд перевода богослужебных песнопений на современный русский язык, пожалуй, превысит все труды по переводу текстов. Для этого нужны, конечно, не обычные ремесленники, а настоящие музыканты, композиторы. Нужны поэт и ученый в одном лице, а таких людей сегодня просто нет. Поэтому тем, кто выступает за перевод богослужения на современный язык, нужно прежде всего определиться с набором тех трудностей и проблем, которые неизбежно возникнут, и только потом решать, что из этого можно сделать, а что — нет.
Изменить ситуацию может исправление существующего славянского текста и работа по литургическому просвещению людей. У нас существуют воскресные школы для взрослых, где преподают катехизис, библейскую историю и т. п., но я очень редко встречал, чтобы в этих воскресных школах учили богослужению, объясняли то, что происходит в храме во время службы, тогда как именно через участие в богослужении может произойти самое полное и подлинное воцерковление человека. Только когда он выступает не в качестве зрителя и слушателя, а сам читает и, если есть способности, поет на клиросе, он может по-настоящему воцерковиться и перед ним откроется вся красота православного богослужения.