Страница 106 из 106
А ведь условия соревнования не равны: других детей учат казаться, выставляться, умело подавать свои достоинства, даже мнимые. Наш бесхитростный ребенок будет хуже всех. Выдержим ли?
И учителя будут укорять нас, и соседи, и знакомые — что, мол, он у вас такой… Непохожий какой–то, не как все дети.
Я ждал с мальчиком электричку на пустынной платформе; он шалил, бегал, смеялся, махал руками, изображая птицу, дурачился. Какой–то пьяный, опустившийся человек привязался ко мне: почему я плохо воспитываю его? Видеть вольного мальчика ему было невыносимо, он бранил меня и ругал с озлоблением. А сколько упреков приходится вынести от школы, от знакомых: «Ленивые, нерадивые родители… Портят детей! Вот из таких–то…»
А потом дети вырастали, и все говорили: как вам удалось воспитать их такими? И даже про маленького невыносимого нашего Матвея воспитательница в детском саду говорит: «Как вам удалось воспитать такого мальчика? Ни на кого не похож! Конечно, с ним трудно, но ведь как его любишь! Я укладываю детей спать, а с ним сижу, чай пью… С ним так интересно!».
Чтобы ребенок вырос естественно добрым и честным человеком, чтобы он не старался казаться лучше, чем он есть, приходится исключить принуждение из арсенала воспитательных средств. Принуждая, мы заставляем ребенка делать нечто такое, что не отвечает его сущности, — иначе его не пришлось бы принуждать.
Однако хорошо растить без принуждения детей, которые и сами по себе отличники в учебе и пример в поведении. А если двойки да прогулы? И отлетают от нас благие намерения, кончается терпение, нам мерещится ужасное будущее детей, и превращаемся мы в подобие Кабанихи из той же «Грозы», которая поедом детей ела, прохода им не давала, с утра до вечера нотации читала — не ленилась! Воспитывала! Смотрела за детьми! И вырастает слабое подобие Варвары, у которой все шито да крыто, с той лишь разницей, что поскольку не каждый из нас обладает могучим характером Кабанихи, то дети не умеют ни быть, ни даже казаться — они просто–напро–сто невоспитанны.
Мы боимся, что наших детей обманут и обидят, мы учим «давать сдачу», родители чуть ли не младенцами записывают детей в секции самбо. Но на сильного всегда найдется и посильнее, на храброго в драках — и похрабрее, на самбиста — каратист.
Никто в этом мире не защищен, кроме правдивого человека, который есть то, что он есть. У него лучшая защита — уважение людей.
Лишь то воспитание прочно, которое приучает ребенка к правде, приучает быть самим собой. Быть, а не казаться.
* * *
Однажды я разговаривал с ученым–психологом и по наивности спросил: «А почему в психологии, в теориях личности, не встречаются слова «духовный», «духовность»?» Ученый пожал плечами: «Зачем? И что это такое? Точному определению не поддается…». Разговор перешел на другие темы, но в конце его ученый неожиданно сказал: «А знаете, пожалуй, ощущается дефицит термина…».
Сухомлинский этого дефицита никогда не ощущал. Для него духовно богатый человек тот, кому доступен весь спектр человеческих чувств и отношений. С Сухомлинским в педагогике появляются слова, прежде ей неведомые: искупление, счастье бытия, мольба («Бывают такие отношения, когда человек умоляет человека. Умей услышать человеческую мольбу и ответь на нее»). Давно, а может быть и никогда, не говорили в педагогической книге о духовной готовности человека принадлежать другому человеку, быть его любимым существом; о могучей силе соучастия; о горе, страдании, отчаянии, смятении; о смерти и бессмертии; о сокровенном и неприкосновенном в человеческих отношениях; о необходимости недомолвок; о странностях человека («Человек — сложнейший мир; в нем может быть не только доброе и злое… но и странное, трудно постижимое»). Пока мы дискутируем о сильных личностях и с восторгом убеждаем друг друга, что, да, и в XX веке чувства нужны, не единым разумом жив человек, — Сухомлинский, не споря и не доказывая, раскрывает и исследует тонкие тонкости человеческого чувства, любуется ими. Поэтому его «настоящий человек» иным может показаться и старомодным. Что ж… Старая технология заменяется другой, новейшей; но можно ли заменять чувства? Не обеднеем ли?
Вот, например, Сухомлинский возрождает старое и немодное понятие об искуплении вины. «К большому сожалению, — пишет он, — в педагогической этике почему–то избегают этого термина, а о самой сущности явления многие педагоги имеют смутное представление. Между тем… без стремления к искуплению не может быть и речи о сознательном отношении к собственной вине». И сразу становится ясной нелепость обычной схемы: провинился — дай слово, что исправишься… Обещал? Все в порядке, ступай… Сухомлинский говорит по этому поводу: «нравственный разврат». Вселять в ребенка уверенность, что от вины можно мгновенно избавиться, стоит лишь «дать слово», подталкивать ребенка — «обещай, что исправишься», — это, считает Сухомлинский, «недопустимое невежество», «ужасное педагогическое бескультурье». Потому что вину, если она есть, нужно искупить — работой, деятельностью, делом.
Сухомлинский же говорит: «Развивайте у своих питомцев стремление к верности, помогайте им, оберегайте их от малейшего предательства». Оберегайте! А не подталкивайте к нему… Слова «товарищество» и «ложное» не могут стоять рядом никогда. Потому что детям и подросткам «необходимо какое–то поле для выражения себя в верности, а другого поля, кроме товарищества и того, что мы, взрослые, называем круговой порукой, они пока еще не знают. Не толкайте человека в детстве на маленькое предательство, открывайте перед ним поле для большой гражданской верности».
Ход мысли Сухомлинского всегда один: к высокому, к высшему! Не поступаться педагогическими идеалами ради сиюминутной нужды. Правильно предвидеть самые далекие последствия сегодняшних маленьких событий в классе. На первый взгляд кажется, что учитель — законодатель и судья. Он устанавливает местные законы и выносит мини–приговоры десятками. Но даже маленький конфликт может быть разрешен высоким способом, если учитель неуклонно ведет детей к идеалу, если вся деятельность его полна этического пафоса. «Нести… огонь идеального — вот в чем секреты педагогического авторитета». Не законодатель и не судья, а именно учитель — человек, знающий, как жить и как поступать.
Так для каких же дней эта книга и для каких людей — для сегодняшних? Для будущих?
Для сегодняшних? Для будущих?
Для сегодняшних, соизмеряющих себя с будущим. Психология имеет дело с человеком, который есть. Педагогика не может не думать о человеке, который будет, должен быть. Педагог не планирует его, не программирует; дело обстоит прямо противоположным образом. Наделенный особым профессиональным взглядом, педагог видит в каждом маленьком человеке его лучшее, его будущее. То высокое, о чем пишет Сухомлине кий, не примечталось ему, не примерещилось. Оно увидено им в сегодняшних детях, и это единственное, на что может опереться педагог. Речь идет даже не о вере в ребенка, а о простой деловой необходимости: если не видеть в ребенке лучшее, педагогу просто нечего делать, и жизнь его, вместе с жизнью его подопечных, обречена на бессмысленные мучения. «Помните, мать и отец, воспитатель и ученый–педагог, — пишет Сухомлинский, — что… единственная реальная движущая сила воспитания — стремление быть хорошим. Ни на что другое опираться нам нет возможности, все другое — пустопорожняя болтовня». И в другом месте: «Там, где преобладает утверждение, царит творческий труд, взаимное доверие, учителю и родителям легко дышится, воспитуемые повинуются воле воспитателей. Там же, где постоянно осуждают, вся школьная жизнь становится тягостной, учителю и родителям невыносимо трудно».