Страница 7 из 23
Здесь за лечение брались без слюнтяйства, по-своему: жестко и решительно. И чем жестче, чем строже брались за дело старцы, тем больше приходило на лечение духовно больного народа, который нутром понял, что только так их проймет, и наступит исцеление.
Старцы на предмет изгнания бесов отчитку не производили, считая это бесполезным действом. Бесов-то они изгнать могли, но а дальше-то что? Ну, выгнали его, и заткнулся бес, и не ломает человека, но грехолюбив человек, ох как грехолюбив! Получив облегчение, он вместо того, чтобы впустить в храмину души своей Духа Святого, почивает на лаврах, опять склоняясь ко старым проказам. И вот тогда-то выгнанный бес берет с собой семь еще злейших духов и возвращается в чисто выметенную горницу души. Вот тут-то и начинается безумный пляс и сатанинское вскипание ее.
"Токмо постом и молитвой изгоняется род сей лукавый", - повторяли вслед за Христом Божий старцы и вели бесноватого ко святому источнику, где добры молодцы-послушники выливали на него семьдесят ведер воды. Разные спасительные приемы были у старцев, смотря по греху, степени бесноватости и сатанинской злобы. Но всегда они видели и помнили, что это хотя и поврежденная грехом тварь, но все же это Божие создание и за него тоже распялся и пролил кровь Христос. И слава Богу, народ, проходя через монастырь, выходил очищенный от мутной греховной накипи коммунизма, бесстыдства пьяной бесовщины и разнузданной советской бытовухи.
Когда я стал разбираться: кто есть кто в монастырской братии, то оказалось, что простецов там меньше всего, а трудники, послушники и монахи почти все сплошь люди ученые, выходцы из интеллигенции как технической, так и гуманитарной, некоторые даже с учеными степенями.
Вот так, исподволь, не показушно, волею Божией, происходит ныне очищение, оздоровление и возрождение нации в потаенных уголках страны. Я рассказал только об Ивановской области, но думаю, что в большей или меньшей степени это исцеление происходит повсеместно, по всей России, и его уже остановить невозможно.
Тихвинские зарисовки
Поезд, на ходу слегка покачиваясь и набирая скорость, постукивал на стыках, направляясь из Санкт-Петербурга на восток, в сторону Тихвина - города старинного, исконно русского, благочестивого, который и начался-то вокруг небольшой деревянной церквушки посередь расстилающихся неоглядных болот и лесов. Церквушку построили в честь обретения здесь чудотворной иконы Божией Матери Одигитрии - сиречь Путеводительницы. В 1383 году ее видели многие, как она шествовала в ослепительном свете по водам Ладожского озера. Вокруг церквушки образовалось селение с исконно русским северным названием - Предтеченский Погост. С него и начался славный город Тихвин. Великий князь Всея Руси Василий III построил для сбережения чудотворной иконы каменную церковь, а царь Иван Васильевич (Грозный) приказал при ней основать мужеский монастырь: Тихвинский Богородично-Успенский. Икона Тихвинской Божией Матери славилась своими чудесами и исцелениями не только по Северо-Западу, но и по всей Руси. Позже вызнали, что чудесный образ пришел из византийского Царь-града, после того как Константинопольский Патриарх заключил с Римом унию, отдав власть над Православной Церковью Римскому Папе.
После такого знамения греки приуныли. И как же не приуныть: исчезла такая великая святыня. И народ вспомнил о Страхе Божием. Вспомнить-то вспомнил, но от унии отказаться не торопился.
Я сидел в вагоне у окна, глядя на мелькающие леса и перелески, деревеньки, на дорогу, по которой мчались грузовики и рысцой трусила лохматая лошаденка, запряженная в телегу, в которой, закутавшись в ватник, сидел мужичок.
- Да, - думал я, - вот греки приуныли, они поняли роковое значение этого знамения, которое говорило само за себя: что надо ждать беды. И действительно, беда свершилась, да еще какая! Великая Православная Держава - Византия - перестала существовать. Ее захватили, разгромили и поработили свирепые турки-сельджуки. И на куполе громадного храма Святой Софии вместо сброшенного на землю святого креста появился мусульманский полумесяц.
Ну а нашим, впавшим в безбожие русским людям и горюшка мало. Если у греков из-за унии с Римом ушла чудотворная Богородичная икона, то у нас исчезли, если не все, то большинство национальных святынь.
Плачь, Русь, кайся, бей себя в перси! Так нет же, нас это не колышет. Святая Русь стала страной почти полного безверия, народ, отвергнув веру, отвернулся от Христа и Божией Матери, тешил себя какими-то ложными идеями построения коммунистического рая на земле.
Разуйте глаза, прочистите уши и не говорите потом, что нам уже некуда бежать, потому что царизм был плохой, социализм - тоже дрянь, а приватизационный капитализм - совсем окаянство и околеванец, а теперь куда бежать, где спасаться?! Мы большие простаки, нас обошли, облапошили, из-под задницы одеяло вытащили, укрыться нечем, мерзнем, мерзнем, у сытого Запада в долгу, наверное, до второго пришествия.
Греки - те приуныли, когда он них ушла только одна чудотворная икона и им было дано семьдесят лет (вот роковая цифра!) для покаяния и отторжения от Римской унии, но они не вняли гласу Божию, и турки захватили страну, разрушили храмы, осквернили православные святыни, а одного Константинопольского патриарха даже повесили на воротах собственной резиденции.
Но где наши чудотворные, прославленные на всю Святую Русь иконы? Где они? Их нет. Их нет потому, что они здесь стали не нужны. Вера ушла из сердца народа. Мы довольствуемся списками, то есть копиями. И к сожалению, мы не каемся, но умножаем свои грехи и беззакония с каждым годом все больше и больше.
Что-то мешает нам осознать, что бедствия, которые постигли нас последним летом уходящего тысячелетия, не просто бедствия, а знамения Божий, знаки грядущей беды. Все лето по всей стране полыхали лесные пожары, горьким дымом заволокло наши земли, стояла несусветная жара, спалившая посевы. Бог заключил небо, и оно не давало дождя, небывалая засуха была почти повсеместно, и все это предвещало неурожай. Как во времена библейских патриархов, откуда-то с востока прилетели полчища саранчи, пожравшие то, что пощадила засуха. Появились какие-то странные эпидемии неведомой болезни, зачем-то одновременно прилучилось затмение Солнца и какой-то мистический парад планет в форме креста, в середине которого, как пуп, оказалась наша грешная Земля. Ко всему этому - катастрофическое обнищание народа, где на одном полюсе тысячи жирующей и купающейся в роскоши публики, а на другом - миллионы голодных и безработных. А на посошок нам еще война на Кавказе, где по слову Христа "народ восстал на народ". И единственное, что у нас в России растет, расширяется и процветает, так это кладбища - предприятия высокорентабельные, не знающие ни краха, ни банкротств. Тем более что все там будем.
Но пассажиров нашего вагона, видимо, не беспокоили ни исчезновения чудотворных икон, ни вышеперечисленные знамения. Они жили вне этих проблем. Достав из сумок разный харч, бутылки с водкой, пивом и лимонадом, они принялись основательно закусывать и опрокидывать стаканчик за стаканчиком, а там хоть все гори синим пламенем. От принятия внутрь горячительного быстро развязались языки, и в вагоне стоял гул, как в городской бане, в воздухе плавали густые клубы табачного дыма. Русь-матушка была в своем репертуаре и ехала неведомо куда. А кто знает - куда? Да и сам Николай Васильевич Гоголь не знал, вопрошая: "Русь, куда несешься ты?!"
В Будогощи в вагон вошел приятный такой старозаветный русский мужичок, подстриженный по, горшок, в темной сатиновой косоворотке, в немного засаленном, просторном спинджаке, разношенных рыжеватых сапогах и с большим картонным ящиком из-под кока-колы, где дружно пищали цыплята. Он устроился рядом со мной, огладил русую бороду и, потянув носом, заворчал:
- Вот, начадили, анафемы, поганым зельем бесовским, прямо хоть топор вешай. Не народ, а зверь, - вона, как водку-то хлещут.
Я достал из сумки ржаной хлеб, лук, соль, крупные яйца, добрый кусок сала и бутыль с квасом, все это разложив на чистом холщевом полотенце. Раскрыв нож, я пригласил присоединиться к трапезе соседа. Он чиниться не стал, снял поблекшую армейскую фуражку и перекрестился двуперстным широким крестным знамением.