Страница 3 из 10
Печальное состояние Православной Церкви иллюстрирует послание галичско подольских мирян митрополиту Онисифору (Девочке) в 1583 году: «Во время пастырского правления Вашей милости Церковь испытала много зла. Против Церкви употреблялось насилие, верным отказывали в Святом Причастии, храмы закрывались и запечатывались, а священникам запрещали служить в них. Мирянам запрещали доступ в Божий храм, их оттуда изгоняли, колокола забирали в замок. Но, к сожалению, это еще не все... Святой вере на унижение, а нам на тяжкое горе наши церкви превращаются в иезуитские, а добро Русской Церкви передается латинским церквам»14.
Неудивительно поэтому, что Патриарх Константинопольский Иеремия, возвращаясь в 1589 году из Москвы после поставления Патриарха Иова, низложил двоеженца митрополита Онисифора и, заботясь о благе Православной Церкви в Речи Посполитой, доверил церковным братствам в Литве и на Украине особую заботу о благоустроении церковной жизни. После осуждения митрополита Онисифора король Сигизмунд, очевидно по просьбе своих духовных советников, немедленно дал грамоту на митрополию архимандриту Минского Вознесенского монастыря Михаилу (Рогозе). В годы его пребывания на митрополичьей кафедре проходила подготовка и состоялось провозглашение так называемой Брестской церковной унии с Римом.
Идея церковного единения волновала тогда многих, в том числе и князя Константина, в крещении Василия, Острожского. В июне 1593 года он послал новохиротонисанному епископу Владимирскому и Брестскому Ипатию (Поцею) свой проект восстановления единства Восточной и Западной Церквей и просил вынести его на обсуждение очередного ежегодного областного собора епископов. Настаивая на сохранении всех обрядов Восточной Церкви, защитник Православия в Польше прежде всего требовал, чтобы единение Церквей проводилось при участии в переговорах восточных Патриархов, а также Русской и Молдавской Церквей, чтобы после соединения католики не обращали православных в латинство, не отбирали у них храмы, духовные лица и пастыри наши имели место в сенате и на сеймах. Ни письма Константина Острожского о возобновлении единства Восточной и Римской Церквей, ни его условий унии Апатий (Поцей) на соборе епископов в Бресте не огласил15.
У него и его сторонников было свое понимание унии. В заявлении и «артикулах» о своем согласии признать власть римского папы, учение и обычаи Римской Церкви епископы свое решение объясняют не убежденностью в истине и спасительности догматов Католической Церкви, не идейно религиозными мотивами, а своим недовольством распоряжениями Патриархов, сложным положением Церкви на Востоке. Особенно же подчеркивается озабоченность тем, чтобы за епископами были оставлены их кафедры и принадлежавшие им села и поместья, чтобы митрополиту и епископам даны были места в сенате и сейме Речи Посполитой и вообще, чтобы они были уравнены в правах с католическими епископами.
Уходя под власть Рима и стараясь приобрести расположение короля и правительства, епископы этим, казалось бы, избегали глубокого недовольства православного духовенства, братств, православного дворянства и всего народа, скрывались от угрозы патриаршего или соборного суда за жизнь и действия, недостойные архипастырей. Приходится поэтому согласиться, что причинами перехода епископов Православной Церкви в Речи Посполитой конца XVI века в унию были «шаткость веры, порочность жизни, страх суда, неудовольствие против Патриарха, честолюбие и жажда выгод»16.
Подготовка Православной Церкви в Польше к унии с Римом велась в обстановке секретности, соблюдаемой как епископами, так и правительством. Уже 24 июня 1590 года четыре епископа — Луцкий, Львовский, Пинский и Холмский — подписали и скрепили своими печатями грамоту о согласии принять унию. «Ее составление в Бресте обставлено было таким же секретом, как и предыдущее их совещание в Белзе. В этой первой грамоте на унию высказано только желание признать власть Папы, под условием, что он сохранит навеки нерушимыми «церемонии и все священнодействия Восточной Церкви, то есть службу Божию и весь церковный порядок. Кроме того, подписавшие грамоту епископы выговаривали себе то, чтобы король своими грамотами обеспечил им вольности их и утвердил артикулы, которые они ему представят»17. Передать эту грамоту королю было поручено епископу Луцкому Кириллу (Терлецкому), который был близок латинскому епископу Луцкому Бернарду (Мацеевскому).
В дальнейшем вопрос об унии обсуждался не на очередных соборах епископов, на которых присутствовали клир и миряне а на тайных, «покутных (т. е. «по углам») соборищах». В послании виленского духовенства воеводе новогрудскому Феодору Скумину Тышкевнчу названы четыре «покутных собора»: Сокальский, Красноставский, Кобринский и Брестский, состоявшиеся в 1594–1595 годах18.
На первую секретную грамоту 1590 года об унии Сигизмунд III тайно ответил 18 мая 1592 года также одобрением и согласием. Он обещал сторонникам унии защиту и равные права с католическим духовенством.
2 декабря 1594 года в Сокале были разработаны десять условий принятия унии, так называемые «сокальские артикулы»; только три из них касались церковных вопросов. Относительно веры в них не говорилось ничего. Уполномоченный Сокальского съезда Кирилл (Терлецкий) и другие сторонники унии в 1595 году на совещаниях с представителями католического духовенства выработали «Соглашение духовенства латинского и русского, при посредстве Кирилла (Терлецкого), епископа Луцкого, с ведома его королевской милости и господ сенаторов». В этом Соглашении, по настоянию представителей католической иерархии, уполномоченный православных епископов должен был дать обещание представить спорные догматические вопросы на рассмотрение папе. «Видно было, что Луцкий владыка не особенно дорожил своею «верою»19. 1 июня 1595 года митрополит Михаил (Рогоза) и епископы Владимирский, Луцкий и Пинский с кобринским архимандритом Ионою (Гоголем) подписали подробные артикулы (условия) унии папе и королю, а 12 июня митрополит и епископы подписали послание папы, выразив этим согласие принять унию.
Только в июне 1595 года покровитель Православия в Польше, князь Константин Острожский, узнал от епископа Ипатия (Поцея) и митрополита Михаила (Рогозы) о завершении подготовки унии и о том, что вопрос об унии будет решаться на соборе. Уния, готовившаяся тайно от народа, встретила решительное осуждение еще до ее провозглашения. Константин Острожский в своем воззвании ко всем православным в Польше и Литве в конце июня 1595 года писал: «...В нынешние времена злохитрыми кознями лукавого диавола сами главные начальники нашей истинной веры, прельстившись славой мира сего и помрачившись тьмою сластолюбия, наши мнимые пастыри, митрополит с епископами... тайно согласились между собою, окаянные... отторгнуть благочестивых христиан здешней области без их ведома и вринуть с собою в погибель, как и самые сокровенные писания их объявляют. Узнав достоверно о таких отступниках и явных предателях Церкви Христовой, извещаю о них всех вас, как возлюбленную о Христе братию, и хочу вместе с вами стоять заодно против врагов нашего спасения, чтобы с Божиею помощию и вашим ревностным старанием они сами впали в те сети, которые скрытно на нас готовили... Какая нам может быть от них польза? Вместо того, чтобы быгь светом миру, они сделались тьмою и соблазном для всех»20.
Вслед за Константином Острожским епископ Львовский Гедеон примирился с Успенским братством и 1 июля 1595 года записал в городские книги свой официальный протест против унии: «Постановление о ней составлено вопреки правилам и обычаям нашей православной веры, нашим правам и вольностям, без ведома и позволения Патриархов, наших духовных начальников, без совещаний духовного собора, а также без воли светских сословий, как знатных старожитных сословий, так и простых людей православной веры, без согласия которых мы ничего делать не желаем»21. Примеру епископа Гедеона последовал и епископ Перемышльский Михаил (Копыстенский), закончивший свое заявление требованием передать вопрос об унии на рассмотрение собора с участием всего духовенства, дворянства и братств.