Страница 39 из 143
Кроме того, Ориген, очевидно, принимал во внимание и пылкость натуры своего ученика, а также и еще недостаточно глубокое проникновение его в сущность христианского учения: в нем остался господствующим тот философский интерес, который послужил основой для воздействия на него Оригена, но, с другой стороны, даже во время разлуки выражался еще в односторонней оценке христианства — только с философской точки зрения, преимущественно как καλή φιλοσοφία, — богословское учение, преподанное ему Оригеном, еще не сделалось его самостоятельным убеждением. Все это, вместе взятое, заставляло Оригена опасаться, чтобы его ученик, на которого он возлагал большие надежды, не увлекся окончательно общественной деятельностью, или, что еще хуже, чтобы не стал на путь „эллинской изобретательности“и не пошел по пути еретических измышлений. Волнуемый такими опасениями, а может быть и имея какие-нибудь известия об энергичной общественной деятельности св. Григория, он вероятно, в сравнительно непродолжительном времени, после разлуки, посылает ученику письмо, в котором убеждает принести все свое дарование и знания на служение христианству и заняться внимательным изучением Свящ. Писания, молитвенно испросив у Бога постижения сокрытых от многих его мыслей.
Со времени возвращения св. Григория в Неокесарию мы лишаемся для изображения его дальнейшей жизни такого ценного руководства, каким доселе для нас была благодарственная речь св. Григория. Сведения о последующей его жизни и деятельности заключаются в похвальном слове св. Григория Нисского, которое, хотя и имеет историческую ценность, но, как сказано было, не отличается историческою отчетливостью и обстоятельностью. На отсутствие такой определенности в известиях мы наталкиваемся в решении первого же естественно представляющегося вопроса, именно о том, какое поприще жизни избрал св. Григорий по возвращении в Неокесарию. Обычно утверждают, что св. Григорий первоначально посвятил себя юридической деятельности; но должно сказать, что это утверждение основывается исключительно на тех намерениях, какие высказал св. Григорий в благодарственной речи, и не имеет для себя оснований в источниках.
Григорий Нисский пишет, что в своем отечестве, св. Григорий, когда весь народ обратил на него свое внимание, и все ожидали, что он обнаружит свою ученость всенародно в общих собраниях, дабы в похвалах и известности получить какой-нибудь плод долговременных трудов своих, зная, с чего должны начинать проповедывать истинную философию тщательно усвоившие ее, чтобы не уязвить души своей страстию любочестия, выказывает свою мудрость молчанием, показывая находящееся в нем сокровище делом, а не словами: удалившись от шума площадей и от всей вообще городской жизни, в уединении пребывал сам с собою и через себя с Богом, мало заботясь о всем мире и делах его, не любопытствуя о делах государственных, не расспрашивая о начальниках, не слушая рассказов, как идут общественные дела, но заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели [262]. Сирийское житие (§ 2) [263] также изображает его отшельником, который находил радость свою в пустыне гор: душа его всецело предавалась этой блаженной радости и стремилась к совершенному образу жизни, и слава о нем распространялась во многих городах. Мы не имеем оснований не доверять этим сообщениям, так как наклонность Григория к отчуждению от мира ясно обнаружилась уже в благодарственной речи его Оригену. Горы Понта представляли удобное место для уединения. В окрестностях Неокесарии впоследствии подвизались и св. Василий Вел.
с Григорием Богословом, находя это место по пустынному безмолвию удобным для любомудрия. Но эти известия говорят собственно 0 позднейшей стадии духовного развития св. Григория, не определяя, каким образом он пришел к отречению от своих намерений посвятить себя общественной деятельности, хотя и заключавших в себе уже необходимые данные для изображенного у Григория Нисского и в сирийском житии направления его жизни. Поэтому психологически последовательно, хотя, — повторяем, — для это нет положительных известий, допускать, что св. Григорий по возвращении на родину занялся и домашними делами и выступил на юридическом поприще, но не мог отдаться практической деятельности безраздельно: слишком сильно овладело им то настроение, которое господствовало в школе Оригена и которое он так ярко изобразил в своей речи, — оно влекло его к иным идеалам, к иному служению. Письмо Оригена должно было произвести на него сильное впечатление: оно оживило в нем образ „истинного отца, “все его наставления, всю обстановку жизни в Кесарии Палестинской, — и суета жизни общественной должна была выступить пред ним во всей своей неприглядности. Так, можно думать, сложилось у св. Григория решение „удалиться от шума площадей и от всей городской жизни и в уединении пребывать с собою и чрез себя с Богом“.
Сколько времени посвящено было той и другой жизни, мы не знаем. Во всяком случае едва ли возможно допустить здесь особенно быструю смену.
После Максимина фракиянина наступило правление сначала Гордиана (238–244 г.г.), а затем Филиппа Аравитянина (244–249 г.г.), когда христианство мирно существовало и распространялось. В такое время и обращение в христианство св. Григория могло сделаться общеизвестным фактом, но вместе с тем оно должно было обратить на себя внимание и в силу того, что св. Григорий принадлежал к высшему кругу Неокесарийского общества и получил хорошее образование. Последовавшее затем его удаление от общественной деятельности, можно думать, казалось непонятным для людей мира; но для ревнителей христианства оно представляло фактическое и решительное подтверждение того, что в жизни Григория действительно произошел благодетельный переворот. Это обстоятельство не ускользнуло от взора амасийского епископа Федима. О нем, к сожалению, не сохранилось никаких известий; но можно думать, он предан был делу распространения христианства и, вероятно, занят был мыслью об организации церковной жизни в таком важном пункте, как Неокесария. „До того времени, говорит Григорий Нисский, этот город был одержим идольским заблуждением, так что из бесчисленного множества жителей, населяющих самый город и его окрестности, находилось не более семнадцати человек принявших веру“. [264] В конце своего похвального слова Григорий Нисский говорит, что, предузнав свою кончину, св.
Григорий тщательно расследовал по всей окрестности, желая знать, не остался ли еще кто либо чуждым вере, и узнал, что оставшихся в старом заблуждении не более семнадцати человек [265]. Это же утверждение, что к началу деятельности св. Григория в Неокесарии было только семнадцать христиан, а к концу ее осталось только семнадцать язычников, автор сирийского жития (§ 15) влагает в уста самого св. Григория. О семнадцати христианах в Неокесарии до епископства там св. Григория говорит и св. Василий Великий. Очевидно число „семнадцать“в местном предании было очень устойчиво, имея для себя историческую основу, по крайней мере, в первой своей части, как это находим у св. Василия Великого. [266]
Ho Федим Амасийский признавал возможным и в миссионерских целях необходимым дать неокесарийской общине полную церковную организацию и при столь незначительном количестве христиан. Результаты вполне оправдали основательность его предположений.
Федим решил поставить во главе неокесарийской церкви св. Григория. Совершенно естественно предполагать, что Федим хорошо знал его. Можно с уверенностью сказать, что св. Григорий, возвратившись из Кесарии Палестинской христианином, сразу же вошел в общение с христианами Неокесарии и соседних местностей, в том числе и с амасийским епископом. Последний и сам мог обратить особенное внимание на знатного и образованного неокесарийца. Вероятно, Федим оказал влияние на Григория и в вопросе об изменении им направления своей жизни. Когда же Григорий отказался от общественной жизни и удалился в уединение, тогда связь между ним и Федимом могла усилиться еще больше. Таким образом, Федим, несомненно, имел достаточные основания для своего решения. Но св. Григорий хотел решительно уклониться от столь ответственного служения. Уроженец Неокесарии, он хорошо знал те трудности, какие предстояли ему при осуществлении возлагаемой на него Федимом задачи; кроме того, епископское служение естественно отвлекало его от уединения и возвращало в водоворот общественной деятельности. Но и Федим знал, кого хотел ставить, знал, какую пользу принесет поставление его в епископа именно в Неокесарии. Для полуварварской страны было необычным, чтобы сын одной из знатнейших фамилий, получивший блестящее образование, отдал себя на служение Церкви. В миссионерских целях, в связи с личными достоинствами св.