Пленный рыцарь

Сразу после смерти Владыки к нему на могилу стали слетаться синицы. Синица стучалась в его больничное окно в день кончины, другая во время погребения сидела на ветке над раскрытой могилой, не боясь ни стечения народа, ни пения, ни кадильного дыма. До сих пор они регулярно прилетают — обычные, большие белощекие, в черных шапочках, и более редкие в Москве лазоревки. Они смело берут корм <100> прямо с рук. Общение с ними дает ощущение близости мира иного, напоминает о рае, где животные не боятся людей… [14]

19.

Владыка умел беречь старых друзей. У него сохранялись еще друзья довоенного детства — как, например, Галина Александровна Каракулина, к мнению которой он очень прислушивался. На могилу ее родителей на Немецком кладбище он тоже часто заходил. Поддерживал отношения с близкими своего духового отца, о. Александра Воскресенского — его внучкой, Ксенией Сергеевной и последней из оставшихся в живых духовных дочерей — Валентиной Васильевной. Сохранял связь и с карагандинским окружением о. Севастиана. Когда Ольга Владимировна окончательно слегла, и Владыке понадобились помощники в ведении хозяйства, он брал к себе исключительно карагандинских — вероятно, в этом было <101> следование какому–то указанию старца. Кого–то может смутить, что при нем всюду были женщины, но так же было у о. Севастиана. При этом особых привилегий в общении с ним пребывание в его доме не давало.

С большой теплотой относился Владыка к «бессменному секретарю четырех патриархов» Лидии Константиновне Колчицкой. Нам тоже посчастливилось еще застать ее в Патриархии. Безупречно аккуратная, маленькая, изящная старушка, в ореоле пышных седых волос, в английском костюме с белым кружевным воротничком — она, как и Владыка, казалась представителем «уходящей расы». Своим сотрудникам Владыка поручил ухаживать за могилой ее матери Александры Порфирьевны на Даниловском кладбище. Когда Лидия Константиновна умерла, Владыка служил по ней заупокойную Литургию в Храме Христа Спасителя.

Многие из Владыкиных соучеников по Богословскому институту были священниками, — он никогда не подчеркивал своего архиерейского превосходства над ними. Вспоминается одно мероприятие в МГУ, на котором присутствовал о. Димитрий Дудко. Он сидел в президиуме, а Владыка в зале, Владыке надо было уехать раньше; уходя, он велел передать о. Димитрию записку с извинениями, что не может дождаться конца, чтобы лично обменяться приветствиями.

Он регулярно встречался и с одноклассниками, и с однокурсниками по МИИТу, друзьями юности, приглашал их к себе в монастырь. При таких встречах он никого не поучал, не пытался насильно обратить в веру. Ему задавались некоторые вопросы, в ответ на которые какой–нибудь молодой благочестивец непременно залился бы соловьем, направляя всех на путь спасения. Владыка же только молчал и улыбался. Он принимал каждого таким, каким тот был. В последний день его жизни, в фонде раздался телефонный звонок: «Передайте Косте, то есть… Владыке, что одноклассники шлют привет…»

Благоговейный тон «почитателей» был ему не очень приятен. Легче всего он общался в стиле «однокашника» — в том числе и с нами, при разнице в возрасте в сорок лет. Иногда казалось, что эта разница стирается. Так, как–то раз поехали мы на Немецкое <102> кладбище. Обошли обычный круг могил. Владыка вспомнил, что где–то поблизости похоронен и его директор школы, Афанасий Трофимович Мостовой. Слово за слово выяснилось, что отец одной из нас учился в той же школе, но как оказалось, несколько позже. На Владыкином лице на секунду застыла маска изумления: «Как?! Твой папа — моложе меня?!!!» Ничего принципиально нового и неожиданного в этом известии, конечно, не было, он знал наш возраст, — просто, общаясь с нами как «со своими девчонками», на время забыл, сколько лет ему самому.

Еще один подобный пример. Как–то раз он подвозил нас по дороге из монастыря. Он ехал в Можайск на встречу с благотворителем, помогавшим его товарищу по семинарии, о. Петру Деревянко, опекать местную женскую колонию. До встречи оставалось немного свободного времени и мы заехали в Можайский кремль. Там был краеведческий музей, — как все подобные музеи, очень любопытный, но почти не посещаемый. Владыка поинтересовался стоимостью билетов. Женщина–билетер при виде его немного растерялась: «Вот это для взрослых, вот это для студентов, это для школьников… Вам… какие?» Владыка достал кошелек, потом, окинув нас взглядом, указал на водителя Лешу и сказал серьезно: «Вот он — студент. Остальные — школьники». «Так… к–какие же?..» — пролепетала тетенька, окончательно теряя дар речи. Естественно, «школьникам» взяли взрослые.

Из приведенных примеров у кого–то может возникнуть впечатление, что с Владыкой можно было общаться запанибрата. Но — ничего подобного. Даже сидя рядом с ним в машине и от души смеясь над очередной его забавной историей, мы ни на секунду не забывали, что он где–то наверху той лестницы, на нижнюю ступень которой едва вступили мы. Шутливый стиль создавал лишь иллюзию близости, это была внешняя оболочка. Когда Владыка говорил доверительно, он всегда был серьезен. Так он держал себя со всеми — и с женщинами, и с мужчинами. Если человек забывался и в фамильярности переступал какую–то невидимую границу, Владыка мог поставить его на место, и довольно жестко. Однако часто бывало и наоборот: кто–то настраивался на определенную «позицию» в <103> общении с ним, а выходило совсем иначе.

А некая дама весьма почтенного возраста и солидного общественного положения говорила, что в присутствии Владыки чувствует себя пятилетней девочкой, и, глядя на него, понимает, что «библейский возраст» — 300, 500, 700 лет — это понятие скорее духовное, нежели хронологическое.

У него с каждым был свой стиль общения, отступления от которого не приветствовались. По его обращению не всегда можно было понять, какого он мнения о том или ином человеке. В нашем офисе интересно было наблюдать следующую закономерность: были посетители, которые приходили к нему как к себе домой, буквально «открывая дверь ногой», требовали кофе и сидели в его кабинете часами. Под конец их визитов Владыка начинал нервно выбегать в коридор и непередаваемой мимикой показывать своим, что засидевшегося гостя пора каким–то образом выдворять. Но помощи от таких людей почти не бывало. Им самим для каких–то своих целей надо было слыть Владыкиными друзьями. И были другие, которые приходили изредка, кому он уделял не слишком много времени и не боялся обидеть, — они, как правило, безропотно жертвовали для той или иной цели какие–то доступные им средства, помогали по мере сил, совсем не претендуя на особое внимание к своей персоне.

Сделав один раз замечание, Владыка мог больше никогда его не повторить. Если человек не послушал — значит и говорить нечего. Но если видел, что кто–то претендует на ученичество, того постепенно начинал сурово воспитывать. Леша, который в начале был только шофером, а потом стал прислуживать в алтаре (ныне о. Алексей уже диакон), рассказывал, что с началом своего иподьяконства сразу почувствовал перемену <104> в стиле отношения Владыки: кроткий, неприхотливый, никогда не в чем не упрекавший его человек вдруг сделался требовательным, жестким, придирчивым.

Со своими Владыка особо не церемонился. Если надоедала беседа — просто вставал из–за стола, давая понять, что разговор окончен, в машине демонстративно закрывал глаза и погружался в дремоту. Многие не выдерживали «предвзятости», уходили с обидой, хотя в наказании Владыка никогда не превышал меры того, что данный человек способен вынести. Некоторые из тех, кто оставался и терпел, порой развивались чудесным образом. Не один пример можно привести — на наших глазах мальчишки–шалопаи превращались в серьезных, думающих людей.

Владыка очень поощрял всяческую умственную деятельность, ему нравилось, когда его сотрудники где–то учились. Так, наш Леша, закончив один институт, сразу получил благословение поступать в другой — богословский. Не раз приходилось слышать от Владыки: «Я сегодня допоздна на работе (или: «Сегодня с пяти часов дома»), потому что Леше надо ехать на занятия».

Другой водитель, Лева — тоже серьезный человек, специалист по компьютерам, — пришел к Владыке в значительной мере ради «духовного опыта». После нескольких месяцев работы он как–то признался: «До того, как я попал к Владыке, я думал, что духовная жизнь — это умные книжки читать. А сейчас я вижу, что это что–то совсем другое…»