Пленный рыцарь

Нас в свое время потрясла мотивировка его решения стать монахом — в возрасте четырех лет, после ареста отца: «Я хотел быть священником, как папа, но не хотел, чтобы моя семья претерпевала такие страдания, какие пришлось испытать нам». Трогательны были рассказы о том, как он во всем старался быть похожим на отца — даже в мелочах. Почему, к примеру, отрастил усы. О. Владимир на фотографии, сделанной еще до рукоположения, с такими же. Но у него вид более бравый, а у сына уже и в юности — взгляд монашеский, устремленный внутрь себя, с «гусарскими» усами как–то не совсем вяжется. Потом с возрастом все вошло в гармонию, но усы до последнего выражали некие стороны характера Владыки, хорошо передавая его настроение. Перед богослужением он всегда подкручивал их на палец, чтобы они не попадали в чашу. Этот жест — подкручивать усы, — обычно выражал раздумье перед принятием ответственного решения. Среди сотрудников бытовало также выражение «нахмуренные усы», — объяснить его трудно, это надо было видеть. Но ясно, что оно значило: митрополиту лучше на глаза не попадаться.

От семьи любовь расширялась на земляков, тамбовцев. Он всегда подчеркивал свои тамбовские корни, хотя жил там только в раннем детстве да полтора года в эвакуации. Старый Тамбов в его изображении представал как древний очаг исконной южно–русской культуры — и уж никоим образом не <96> как захолустье. В нем не было и тени презрения к провинции вообще, столь свойственного сейчас недавно обосновавшимся в столице провинциалам. Укорененность на «малой родине» была для него залогом нормального духовного роста. Кажется, что сама широта тамбовских лесостепных просторов предопределила широту его взглядов.

Своеобразный патриотизм распространялся и на инженеров, работников железной дороги. Прозаические железнодорожные профессии возвышались в его сознании до высоты идеи Пути — не только поэтической, но почти мистической.

18.

Благоговейно почитал он своих наставников — светских и особенно, конечно, духовных. Держал в памяти несколько «заветов», исполнение которых считал своим долгом. Для нас самым заметным таким духовным завещанием — Патриаршим — стала Чудовская рукопись Нового Завета. [13] Когда ее после долгих мытарств удалось, наконец, издать, и даже в двух вариантах — наборном и факсимильном — Владыка совершил два небольших паломничества, в которые взял и нас: одно — в Елоховский собор, к мощам святителя Алексия, другое — в Лавру, на могилу Патриарха. Приложил книгу к тому и к другому. Мы думали, он так и оставит по экземпляру в обоих местах, но он этого не сделал. Книга дошла до адресатов. Хотя это было <97> просто издание текста, без претензий на глубокую научность, оно было оценено по достоинству. Петербургский профессор А.А. Алексеев, один из ведущих специалистов по текстологии Славянской Библии, в письме Владыке писал: «Ваше издание составляет достойный памятник святителю Алексию и другому московскому Святителю, благое пожелание которого Вы исполнили с тем послушанием и благоговением, которое может служить уроком всем нам». Анатолий Алексеевич выражал особую радость по поводу того, что почин в деле изучения этого, во многом знакового для русской истории памятника принадлежал, таким образом, Церкви.

Вопрос о том, в какой степени был причастен к созданию рукописи строитель Московского государства, собеседник преподобного Сергия и воспитатель Димитрия Донского, научно решить, по–видимому, невозможно. Собственно, даже если она просто была привезена святителем Алексием из Константинополя — это все равно значит, что чем–то она была ему дорога. Во всяком случае, мы во все время работы замечали явные «знаки благоволения» со стороны Святителя. Последний и совершенно неожиданный такой знак был, когда вывозили тираж книги из типографии. В тот день по пути к месту назначения нужно было забрать еще один тираж. В монастыре для этих целей не нашлось иной машины, кроме гиганта–КАМАЗа. Вчетвером в кабине вместе с шофером и послушником, привлеченным для разгрузки, мы колесили по Москве: ввиду пробок и запретов на въезд грузового транспорта пришлось сначала обогнуть ее по МКАД — по западной стороне с севера на юг. Потом, когда уже ехали из второй типографии, случилось неожиданное: невозможность свернуть вынесла нас сначала на Якиманку чуть не до Кремля, а потом вернула и понесла по Садовому кольцу — опять по кругу. Мы трепетали, что сейчас нас остановят и оштрафуют, но никто нас, казалось, и не замечал.

Объяснение этому странному путешествию как–то спонтанно дал один из сотрудников издательства «Северный паломник», человек, на чудесах, прямо скажем, не зацикленный: «Так это святителю Алексию захотелось крестным ходом обойти свой город!» Владыка с улыбкой согласился с <98> этой мыслью. Вообще о многих научных загадках он говорил: «Надо крепко молиться, чтобы Господь открыл эту тайну». В некоторых случаях считал, что излишняя пытливость неуместна: есть сферы, в которые лучше не вторгаться.

Он регулярно посещал ряд могил людей, о которых нередко рассказывал. Обязательный маршрут Немецкого кладбища был следующий: о. Зосима (Иджилов), о. Александр Воскресенский, созвездие подвижников рядом с могилой митрополита Трифона (Туркестанова): о. Иеремия (Лебедев), о. Николай Чепурин с матушкой, Матрона Захаровна Душина (как только повесили ламинированную надпись, что она — монахиня Мария, могила мгновенно перешла в разряд почитаемых народом). Далее — «обетная дева» Елена Ивановна Василевская, первый послушник послевоенной Лавры, Константин Александрович Виноградов. Иногда круг расширялся. Заходили на разные могилы: известные — о. Алексия Мечева, матушки Фамари, о. Василия Серебренникова, и мало кому известные: протодьякона о. Александра Сахарова, часовщика Виктора Карловича Лутцау и др.

На Даниловском кладбище Владыка шел, прежде всего, к родным, по пути заходил к могилам Чудовского игумена Герасима (ему когда–то говорили, что тот был хранителем Чудовской рукописи) и двух игумений, Веры и Магдалины; навещал также о. Михаила Морозова, настоятеля храма Троицы на Воробьевых горах. Иногда подходил к общепочитаемой могиле афонского старца Аристоклия, — если там не было народа. В начале очень сокрушался, что забыл, где находится могила последнего настоятеля храма Христа Спасителя, о. Иоанна Арсеньева. Искал ее с нами вместе, но не нашел. Через некоторое время мы сами нашли ее по справочнику диакона Сергия Голубцова. О. Иоанна Владыка лично не знал, но основой духовного родства считал то, что у него хранился его крест, а кроме того, о нем с уважением отзывался Патриарх. Иногда заезжал на кладбище возле Тихвинской церкви в Алексеевском на могилу о. Феодора Шебалина, духовника их семьи. Владыку очень огорчало, что могилы некоторых из знакомых ему подвижников приходят в запустение: «Раньше, пока были средства, я их поддерживал, а вот теперь… Привез сюда одного хорошего человека, а он сам потом их не нашел».

Владыка мечтал создать православное «кладбищенское братство» для содержания в достойном виде могил подвижников и праведников на московских кладбищах — наподобие тех братств, которые создавались некогда с теми же целями на Западной Украине. Эта идея осуществлена не была. Но после того, как его сотрудники сами по мере сил привели в некоторый порядок несколько заброшенных могил, спустя какое–то время стало заметно, что начинание находит отклик, поскольку верующие охотно берут на себя заботу о погребениях даже неизвестных им подвижников в надежде на их молитвенную помощь. В том, что они действительно помогают, мы сами неоднократно убеждались. Таким образом, Владыкино желание начало осуществляться без каких бы то ни было организационных усилий с его стороны, по одним его молитвам.

Некоторые из тех, с кем он был близко знаком, были в недавнее время канонизированы, но он этому не всегда радовался, говоря, что официальное прославление «как–то отдаляет». Пользовался терминологией апостола Павла: святые — это все верующие. Он не был противником нового обычая ездить на кладбище в Пасху, и сам всегда после ночной службы ехал к своим родителям, братьям и сестрам. У него было желание как–нибудь объехать за пасхальную ночь все знакомые могилки московских кладбищ, но, к сожалению, это желание не осуществилось. Чувствовалось, что все эти люди живы для него, потому что живы у Бога. «Не они ушли от нас, мы пойдем за ними», — сказал он как–то в проповеди.