Пленный рыцарь

«Мы можем перенимать что–то хорошее и у католиков, и у протестантов, и даже у буддийских монахов, — говорил он. — Но мы должны оставаться православными». Вопрос, какая вера истинна, для него не стоял, но, общаясь с представителями иных конфессий и религий, он признавал за каждым право быть верным своим корням, — да и просто был слишком интеллигентен и деликатен, чтобы как–то обнаруживать свое превосходство, — даже если ощущал его. Многим это не нравилось. После смерти Владыки, просматривая информацию в Интернете, мы наткнулись на сообщение не <65> первой свежести, где возмущенная группа каких–то защитников Православия (человек десять) требовала от Святейшего Патриарха извержения митрополита Питирима из сана, — на том основании, что он якобы сослужил с католиками во время своего визита в Ассизи. Естественно, всерьез этого заявления никто не принял: в Ассизи Владыка присутствовал как раз по поручению Патриарха, а не по собственной инициативе. Но сам факт такого «героического» выступления весьма показателен. Подобные «защитники Православия» прекрасно понимают, что им сейчас ничто за это не грозит — вот и проявляют «принципиальность». Интересно только было бы узнать, чем занимались эти «работники одиннадцатого часа» в советское время, когда другие — в том числе Владыка, «переносили тягость дня и зной».

На поведенческом уровне различия бросались в глаза еще сильнее. Порой казалось, что Владыка слишком строг к новообращенным и не понимает, что многое в их странных, на его взгляд, обычаях вполне искренне. Не испытав на собственном опыте перехода к вере от неверия он, возможно, действительно недооценивал тот душевный переворот, который при этом происходит. Но он видел, что «неофитский рай» и «вера без меры» отталкивают от Церкви многих из тех, кто мог бы к ней обратиться. В последнюю его весну одна сотрудница кафедры теологии спрашивала, можно ли пригласить к студентам какого–то «батюшку — попить чайку». Заведомое снижение уровня общения со священником в сочетании с умиленной восторженностью тона ему не понравилось: «Неужели вы не видите, — сказал он резко и с горечью, — что народ из–за всего этого уже стал отворачиваться от Церкви?»

Его не раздражало, если с покрытой головой постоянно ходит бабушка–уборщица, но женщину–преподавателя в мятом платке он с большим трудом мог воспринимать всерьез. Однако категорических команд: «Снять платки!» — никогда не давал, даже если имел на то полномочия. Позволял себе лишь вежливо–иронические намеки вроде: «У вас что, уши болят?» Но их понимали далеко не все. Однажды в монастырь приехала экскурсия студентов и православных <65> преподавателей, несколько переусердствовавших в «форме одежды». Владыка потом спросил: «А что это за тетки были с ребятами?» — «Это преподаватели, сотрудники кафедр института». — «Да?.. А я думал — технический персонал!»

Внешнему виду он придавал большое значение. Сам всегда был очень чистоплотен, подтянут и аккуратен. В нем была какая–то внутренняя собранность, которая создавала ощущение и внешней безупречности. Притом, что Владыку много фотографировали в жизни, без специального предупреждения, не помнится ни одной фотографии, на которой он запечатлелся бы в какой–нибудь нелепой, расхлябанной позе. В штатском ли, или в священническом, выглядел он всегда очень элегантно. Казалось, что все на нем — с иголочки. А между тем вещи у него были в основном старые, ношеные (говоря житийным языком — «ризы плаченые»). Будничная ряса на нем могла быть латаная–перелатаная и полинявшая, да и парадная была далеко не нова; даже на официальном белом клобуке от большого иподьяконского усердия порой мог красоваться различимый контур утюга, — иногда, вопреки Владыкиным привычкам, ему навязывались белоснежные клобуки (с мотивировкой: «чтоб не хуже других смотрелся»), а он, похоже, даже бравировал тем, что с ними обязательно что–то не так. Но все эти недочеты не были заметны никому кроме тех, в чьи обязанности входило поддерживать его вещи в порядке, и кто видел их отдельно от него самого.

В делах Владыка тоже отдавал предпочтение людям, умеющим следить за собой, а не «вольным художникам» и просто неряхам. Его, в частности, восхищала внешняя подтянутость военных, за которой он чаял увидеть тот же внутренний «души высокий строй», до которого возвысился сам. Нередко, правда, «встреча по одежке» вводила его в заблуждение. С другой стороны, он, например, постоянно подшучивал над иподьяконом Артемом за то, что тот ходит на занятия с МИИТовскими студентами в потертых джинсах («джинсы хороши в походе или на строительных лесах»), но в то же время очень ценил его как преподавателя, умеющего найти общий язык с молодежью. Кстати, Артема Владыка никогда <67> не считал просто иподиаконом. Когда составлялся протокол положения в раку мощей Преподобного Иосифа, сначала было написано «Видеосъемка проведена иподиаконом …» Владыка велел исправить: «Иподьякон — это так, «принеси–подай», а Артем — сотрудник». Слово «со–трудник» — в его исконном, древнерусском значении, — как «со–ратник», «со–работник» — Владыка вообще очень любил.

Он не переносил специфического «православного языка», елейности, употребления без особого повода выражений: «матушка, спаси вас Господи, с Богом, благословите…» Когда его или кого–то другого поздравляли с именинами или с каким–то иным торжеством и собравшиеся в воодушевлении предлагали прямо за столом пропеть «Многая лета», Владыка резко пресекал эти инициативы, говоря, что многолетие можно петь только в церкви. Особенно не терпел он, когда без причин просили прощения или утрированно принижали себя, зорко видя в этом не смирение, а своего рода кокетство.

— Владыка, простите, не поняла. Я тупая.

— Что ты тупая, я давно знал. Можно было лишний раз и не напоминать.

Про «чудеса», которые так любит неофитская публика, Владыка рассказывал анекдот: Приходит некто в монастырь и спрашивает у привратника: «Ну, отче, как спасаетесь? Есть ли у вас святые? Есть ли чудотворцы?» — «Святых нема! — отвечает привратник, — Но чудотворяют!» Сам Владыка, конечно, не только не «чудотворял», но и вообще не акцентировал на этом внимания, потому что «род неверный и прелюбодейный знаменья ищет…» О чудесах и прозорливости старца Севастиана Карагандинского, да и прочих своих наставников, говорил скупо, предпочитая подчеркивать другие моменты. Но чудес, конечно, не отрицал.

На нашей памяти тоже бывали чудесные стечения обстоятельств, — кто скажет, какова в них была роль Владыкиной молитвы? Был общий мистический настрой, заставляющий со вниманием относиться к каждому жизненному событию, как к особому «знаку Божьего благоволения». Помнится, как–то раз должны мы были ехать в одно новое учебное заведение. <68> С машиной вышли какие–то затруднения, пришлось долго ждать. Стоя на залитом солнцем крылечке Брюсовского церковного дома, Владыка вздохнул и задумчиво произнес: «То ли это очень нужно, то ли совсем не нужно…»

Вспоминается и такой случай: надо было из монастыря ехать на службу в село Спас на престольный праздник. Одна из нас, находившаяся тогда в обители, хотела тоже присоединиться, но еще с вечера Владыка сказал, что в его машине места не будет. Он просто выдал свой будильник, чтобы не проспать, и посоветовал не ждать автобуса, а ехать на попутке. Ловить попутную машину в семь утра на шоссе в районе пресловутого 101–го километра могло показаться безумием. Однако на остановке выяснилось, что автобусы, несмотря на расписание, в это время еще «спят». Вдруг на шоссе показывается легковая машина — ветхонький москвичок. Хозяева, пожилая супружеская пара, легко соглашаются подвезти до Волоколамска, а по дороге выясняется, что они едут в Осташово, как раз мимо села Спас — за полчаса и совершенно бесплатно доставили прямо к воротам храма.

Владыка всегда видел ту неуловимую грань, которая отделяет «знаки» от пустых примет и суеверий. За два месяца до реорганизации Издательского отдела, на Всенощной под Воздвижение у него сорвался и упал воздвизаемый крест, который плохо закрепили среди цветов. Это произвело на него удручающее впечатление. Год или два спустя, были два тревожных знака подряд — тоже на Всенощной в монастыре, на сентябрьскую память преподобного Иосифа, у Владыки во время полиелея упала панагия, а вскоре на Брюсовом, на литии под Воскресение словущее — едва не соскользнула с плеч шелковая мантия, вовремя подхваченная сослужащим священником. Взволнованные прихожане принялись заказывать молебны, подавать поминание на Афон и к Гробу Господню, по монастырям и храмам. В тот раз, обошлось, слава Богу, без сильных потрясений.