Пленный рыцарь

Другая духовная дочь о. Амвросия — хотьковская схимонахиня Екатерина — также очень почитала Владыку, помня его еще по службам в храмах Иоанна Воина и Новодевичьего монастыря. Уже будучи прикована к постели тяжким недугом, она просила одну из нас, с которой была давно знакома: «Вот ведь ты работаешь у Владыки, привези его ко мне, а то ведь умру и так его и не увижу». «Привезти Владыку» казалось проблематичным, но матушкино желание исполнилось, хотя «увидеть» его ей так и не довелось, — вскоре она ослепла. Случилось так, что однажды мы сопровождали Владыку при его поездке в Лавру, и, когда он заехал в Хотьковский монастырь приложиться к мощам преподобных Кирилла и Марии, которых всегда почитал, мы попросили его навестить матушку. Реакция его была для нас неожиданной. Он смиренно спросил: «А захочет ли она меня видеть?» Пока Владыка был в храме, матушку успели предупредить, и, когда он к ней зашел, в ее келье оказалось несколько молодых монахинь. Владыка сел на предложенный ему табурет и осторожно начал разговор:

— Матушка, как спасаетесь, как молитесь?

— Слава Богу, Владыка, слава Богу! Ведь как Господь меня любит, как утешает — и раком наградил, и слепотой. Ведь я <61> монахиня нерадивая, а он меня и без подвигов, одними недугами спасает. И ее заодно — за то что за мной ходит, меня терпит, — добавила она, указывая на келейницу.

После этих слов Владыка тут же попросил позвать водителя Леву и сопровождавшего иподьякона, которые сначала оставались на улице. Он представил матушке своих помощников и попросил ее о них молиться. Потом, уже в машине, сказал: «Возле матушки так много молодых монахинь. Они хоть записывают, что она говорит? Ведь это так важно для истории!»

Его отношение ко многим из тех, кого у нас называют «старцами», кого–то могло бы и удивить. Однажды пришло письмо от некоего молодого иеромонаха, который по благословению епархиального архиерея занимался сбором сведений о своем почившем духовном наставнике. Зная, что Владыка был с ним знаком, он просил поделиться воспоминаниями о старце. Мы, предвкушая интересную тему, спросили благоговейно: «Владыка! Вы действительно знали этого старца?» — «Еще бы! — весело ответил он, — Этот «старец» — Володя Петров! (за точность имени и фамилии не ручаемся, они были какие–то очень простые). Он моложе меня. Хороший он был, но, к сожалению, рано умер».

Будучи знаком с подлинным старчеством, Владыка не выносил «младостарчества», вообще излишнего посягательства на чужую судьбу. Его методом воспитания был известный принцип: «беру глыбу и отсекаю все лишнее». Другого подхода: «беру глыбу, разбиваю, а потом склеиваю, что считаю нужным», — не признавал. Он смирял, но не ломал. К молодым священникам относился доброжелательно, но несколько критично («Я свои кадры знаю»). Кто из них особенно близок ему по духу, понять не давал. Скорее можно было услышать отзывы другого рода: «Отец N. у нас коммерческий. Мы, пожалуй, сотрудничать с ним не будем» — или: «С православной компанией N. мы в начале 90–х познакомились, но что–то не очень друг другу понравились. Впрочем, они работают». Наиболее одобрительно отзывался о тех, кто скромно служил на своем приходе и на более широкую аудиторию не посягал. Сам он в последние годы на предложения выступить в печати или по телевидению откликался редко и неохотно.

<62> Отношения Владыки с духовенством были, пожалуй, самой скрытой от нас стороной его жизни. С кем–то он иногда созванивался, кто–то иногда звонил ему сам. Порой нам случалось слышать, что Владыка очередной раз был у своего духовника, однако любопытствовать, кто им был, мы не решались. Только в последние полгода жизни Владыки мы узнали о тесной духовной связи, существовавшей между ним и одним схиигуменом Данилова монастыря, принадлежавшим к первому поколению его иподьяконов.

Как–то раз, обсуждая с сотрудниками организацию одного монастырского торжества, он сказал: «Я думаю в качестве официального лица пригласить владыку N., по–моему, он относится к нам доброжелательно». Однако крайняя нерешительность тона, которым была произнесена эта фраза, невольно наводила на мысль, что в доброжелательности названного архиерея он все же несколько сомневается. А между тем молва убежденно именует этого архиерея Владыкиным учеником. За все время у нас создалось, может быть, и не совсем справедливое впечатление, что среди духовенства круг его общения был очень узок, и если Владыка с кем–то и общался — то в основном с людьми своего возраста или чуть моложе, что же касается среднего и молодого поколения, то значительная часть тех, кто считается его учениками, в последние годы ограничивала общение с ним присылкой типовых поздравлений к праздникам. Возможно, за этими краткими напоминаниями стояла усердная молитва — дай Бог, если так. Понятно и то, что священнослужители очень заняты. Мы знали только одного человека, который, несмотря на хроническую занятость, свойственную духовенству, всегда находил повод и возможность «заехать» к Владыке чтобы вместе послужить и просто поговорить — это болгарский владыка Гавриил, его бывший ученик по Семинарии и Академии, а ныне — митрополит Ловчанский.

Для Владыки он был своим человеком, с которым можно было общаться запросто, не слишком церемонясь, но во время совместного служения он всегда старался оказать владыке Гавриилу, как гостю, все возможные почести; очень ценил и деловые его качества, его <63> церковно–строительную деятельность у себя на родине. В манерах владыки Гавриила мы замечали очень много Владыкиных черточек: та же приветливость, простота в общении, непритязательность в быту, ироническое отношение к самому себе. Бывало, что разъезжая по Москве за рулем своей скромной машинки, владыка Гавриил подвозил нашего Владыку с каких–нибудь совместных мероприятий. Нередко они обменивались шутками. Запомнилось, как Владыка объяснял владыке Гавриилу, что кропить народ святой водой надо «в технике метания ручной гранаты» (когда сам он кропил, вода попадала на всех, а под ноги почти не проливалась).

10.

Владыке было трудновато общаться с неофитами. Расхождения проявлялись на всех уровнях — от высокого богословствования до деталей обряда и поведения. Он, конечно, считал их союзниками в общем большом деле, но многое его и раздражало. «Новые православные», в свою очередь, не принимали, прежде всего, его апостольской свободы и широты. Иногда приходилось слышать, как его презрительно называют «экуменистом». Как правило, осуждавшие его и сформулировать толком не могли, в чем конкретно он «не прав», но следовали лучшим традициям российской интеллигентской стадности: раз все говорят, что такой–то чем–то не хорош, значит — действительно не хорош. К сожалению, это уже много раз повторялось в нашей истории. Сначала все говорят, что Николай II — позор России, потом, что он — ее слава и т. д. «Горе вам, что строите гробницы пророков, которых избили отцы ваши…»

Вероятно, в значительной степени причина расхождения была в вечном конфликте отцов и детей, — как сам Владыка объяснял взаимное отталкивание между Патриархом и митрополитом Никодимом (Ротовым). Из литературы вспоминается другая параллель: как маститый православный поэт А.Н. Майков не мог понять и принять выступивших на рубеже XIX — XX вв. молодых «провозвестников нового религиозного сознания». «Бесчеловечною по небесам <64> любовью трещит душа по швам», — писал он о них в пародии. К нашему времени эти слова тоже применимы. Владыка же всегда говорил: «Духовность — это человечность».

В отличие от многих новых борцов за «чистоту Православия», он никогда не заострял внимания на догматической стороне вероучения. Никак нельзя сказать, что он отрицал важность догматики, — она была ядром той глубокой мистики христианского Востока, которую он ставил выше всего в иерархии ценностей. В области богословия он был исключительно одарен (к сожалению, писал мало), очень тонко объяснял суть сложных богословских вопросов. Но вера для него началась не с вузовского курса религиоведения или «научного атеизма», а потому костяк его догматических убеждений не выпирал наружу. Он, очевидно, и здесь следовал апостолу Павлу: «Немощного в вере принимайте без споров о мнениях». Воинственной потребности первым делом задавать собеседнику вопрос: «Како веруеши?» — не испытывал. Считал, что яростные догматические споры начинаются там, где скудеет любовь, — и быть в них зачинщиком не хотел. Его «экуменизм» основывался исключительно на христианской любви и уважении к человеку любой традиции. Излагая конфессиональную «теорию ветвей», он разворачивал метафору: чем дальше от ствола, тем тоньше и слабее ветвь. Но корень христианства все–таки один. В Православии считал особо ценным бескомпромиссное и максималистское восприятие евангельского закона, стремление самого себя изменить согласно Евангелию, а не закон Божий приспособить к собственному несовершенству.