Страница 96 из 97
Не я один. Мы все расходимся. Судный День сможет наступить в любой момент. Так утверждает Петр. Он созвал нас и сказал:
— Идите, куда поведет вас Дух Божий. Здесь, на земле Израильской, останусь я и вместе со мной Иаков брат Господа и Иаков сын Зеведея. А остальные пусть отправляются в путь немедля, потому что, кто знает, время ваше может быть коротко, а путь длинен. Идите… Да будет с вами Иисус, Господь наш…
Когда Петр приказывает, мы покорно ему подчиняемся. Мы подвернули по — дорожному одежду, взяли в руки посохи, и те, которые, подобно мне, не были избраны Самим Учителем, преклонили колена, чтобы Петр благословил нас, возложив на нас руки. Он сам делает так и велит нам поступать так же, чтобы через наше посредничество дар научения исходил непосредственно от тех, которые были первыми свидетелями Господа…
Ты, Юстус, знаешь меня давно, и тебя, наверняка, удивляет, что я, будучи фарисеем, преклоняю колена перед амхаарцами из Галилеи и беру с собой в дорогу их благословение, словно бесценный дар. Но столько всего изменилось! Не знаю, сумею ли я описать все это. Последние несколько лет протекли так быстро, как вода в Иордане. В моем последнем письме я рассказывал тебе о сошествии Утешителя и поразительной речи Петра. Видишь ли, так уж сложилось, что Петр теперь всегда говорит первым, и мы смиренно принимаем все, что он говорит. Сам он не изменился и остался таким же, как прежде… Он все так же изъясняется на языке простонародья, у него такие же большие и жесткие ладони, и ему, как и раньше, случается действовать слишком опрометчиво, а потом отступать… Порой он сомневается, не знает, что предпринять, но только не тогда, когда оказывается перед лицом опасности! По отношению к Синедриону и Великому Совету он проявляет мужество, достойное Маккавеев. Однажды за исцеление нищего его вместе с Иоанном заключили в тюрьму. Петр заявил судьям: «Вы судите нас за то, что мы вернули здоровье бедняку, который много лет напрасно молил о помощи? Вы же знаете, что не своим искусством мы излечили его, — мы — то ведь всего — навсего рыбаки, умеющие только закидывать и вытягивать сети, — а именем Иисуса, Которого вы распяли.
Вы хотели Его убить, а Он воскрес и продолжает делать добро…» Вот таким стал теперь Петр. Он может дрогнуть, когда у него спрашивают, как надо молиться, кого можно крестить и как совершать «преломление хлеба». Тогда, перед тем как ответить, он молится, советуется и мучается, как неопытная роженица. В особенности же он мается, когда ему приходится разбирать споры между братьями. Но перед лицом опасности он не трусит никогда. Он снова попал в тюрьму вместе с другими. Священники дознались, что за ним бегают толпы, как бегали когда — то за Учителем, что люди приносят ему больных и страждущих, и он исцеляет их и изгоняет бесов. Учитель говорил: «Еще большие чудеса увидите…» Так оно и произошло: сама тень Петра исцеляет людей… Стражники схватили его и вместе с другими отправили в тюрьму. Но ночью пришел ангел и освободил их, сказав: «Идите и говорите народу», и тогда на рассвете они вернулись в притвор Соломона и продолжали свидетельствовать о Иисусе. Первосвященник вызвал их к себе, но на этот раз не силой, так как боялся народа: он попросил их, чтобы они пришли. Без страха они предстали перед ним. «Зачем вы продолжаете проповедовать этого вашего Иисуса? — спрашивали их. — Обвиняете нас в том, что мы пролили Его кровь. Мы уже один раз запретили вам говорить о Нем!» Ни один мускул не дрогнул на лице Петра.
Он непоколебимо смотрел на Ханана (теперь первосвященником стал сын старого Ханана). «Должно повиноваться больше Богу, нежели людям». Первосвященник, священники и книжники смотрели на него с ненавистью.
А мы будем свидетельствовать об этом по всему бескрайнему миру. Вы будете противиться нам или тоже пойдете за нами?»
Суд приговорил их к бичеванию; они вернулись окровавленные, но полные радости. И снова они продолжают говорить об Иисусе во дворе храма или в домах. А Кифа говорит больше всех. Он действительно стал скалой. Так что не удивляйся, что я преклоняю перед ним колена, и у меня бьется сердце, когда его рука прикасается к моему лбу, губам и груди… Мне стыдно, что раньше я относился к нему с таким пренебрежением. И теперь случается мне думать иначе, чем он. Порой я просто не могу с ним согласиться, и меня тянет сказать, как прежде: «Или он, или я». Но когда он начинает говорить, и я слышу, как в его словах пылает огонь той любви, которой нет больше ни в ком из нас, я смиряюсь. И вспоминаю то, что сказал Учитель там, в Галилее, у моря: «Паси овец Моих…»
Я больше не фарисей. Меня объявили отступником и предали проклятию. Я больше не член Синедриона. Мне нельзя входить ни во двор верных, ни в синагогу. Это очень больно… Но надо же было чем — то заплатить за эту непостижимую радость!
У меня больше нет и моего богатства. Я продал дома, поля, лавки и стада. Деньги я отдал апостолам, а они велели раздать их нуждающимся. Так поступают теперь все наши братья. Никто не желает ничего оставлять для себя. Ведь все это собственность Божья, а мы всего лишь управляющие, которым придется отчитаться за каждый ассарий.
Я одного только не продал: дома, в котором Он ел Пасху в день Своего ареста и где на нас снизошел Утешитель. Я отдал этот дом Ей, и Она в нем жила…
Но и Ее уже нет… С Ее уходом стерся последний земной след Его жизни. Иаков, Иосиф, Иуда, Симон, сестры Учителя — это все Его туманные отражения. С Ней же все обстояло совершенно иначе: Ее лицо было Его лицом, Ее движения — были Его движениями… Ребенок наследует от родителей внешние черты и манеру себя вести. Все, что в Нем было от человека, Он получил от Нее… А может, это Она получила от Него? Может, это Он, Сущий в вечности, прежде чем войти в Нее младенцем, запечатлел на Ее лбу, губах и глазах Свою мысль, Свою доброту, Свою улыбку?
При Его жизни Она была всегда молчалива. После Его ухода Она начала говорить, и говорить много, потому что люди желали слышать о Нем и приезжали за этим издалека — из Антиохии, из Тарса, из Александрии. Она рассказывала им, и в Ее рассказах присутствовали только Его слова, Его поступки. Ее как бы не существовало. Она была словно дерево, в тени которого разыгралась эта чудесная история. Только дважды ветви дерева склонились так низко, чтобы задеть ветвями происходящее. Она рассказывала об этом с улыбкой, с какой отец признается сыну в своих слабостях. Однажды, будучи еще Ребенком, Он потерялся в Святом Городе. Они с Иосифом беззаботно возвращались домой, но вот Она кинулась обратно, с растрепанными, выбившимися из — под покрывала волосами, тяжело дыша и дрожа от страха. Она сто раз обежала одни и те же улочки, робкая галилейская крестьянка дерзко стучала в двери незнакомых домов. Ей хотелось кричать от страха. Она многого не понимала, но сердце подсказывало Ей, что Этот Ребенок, рожденный без мужчины, сокровище мира и не может пропасть, будучи доверенным Ей. Не за Себя Она боялась, хотя в тот момент чувствовала Себя повинной во всех преступлениях, больше чем все убийцы и святотатцы вместе взятые.
«Пусть все это обрушится на Меня, — повторяла Она без конца, — но они, Господи, они не виноваты…» Задыхаясь, Она взбиралась вверх по склону горы Мориа, бежала по галереям, расталкивая людей и вынуждая фарисеев, боявшихся оскверниться, спешно уступать Ей дорогу… А отыскав Его, Она сделала то, что и через много лет продолжало Ее мучить: Она упрекнула Его за то, что Он спокойно сидит в кругу достойных учителей, в то время как Она бегает по городу, ошалев от страха и отчаяния. А Он ответил, — с той же неизменной улыбкой — рассказывала Она: «Что же с того, что вы искали Меня?» Ее задели не столько сами эти слова, сколько осознание того, что именно так Он и должен был Ей ответить; что страх и отчаяние — ничто в сравнении с делами Божьими; и что Бога нельзя потерять по человеческой рассеянности…
— В другой раз…
Она говорила мягко и тихо; мы, которые приходили Ее слушать, задерживали дыхание, чтобы не пропустить ни единого Ее слова…
— Это случилось в самом начале, когда Он только начинал учить… Он говорил тогда в Капернауме, в доме одного благочестивого человека. К Нему стекались несметные толпы людей. Там были книжники, ученые, фарисеи. Они кричали, что то, чему Он учит, от сатаны. Он же отвечал им решительно и сурово. Меня там не было. Ко мне прибежали женщины и сыновья Алфея с криками, что Иисус наговорил лишнего, и что если мы Его не остановим, то священники отведут Его к тетрарху, а тот заточит Его в тюрьму, как Иоанна. «С ума Он сошел, что ли?» — меня охватил страх. Я ни о чем не думала: в ушах у меня звенело только: «Они схватят Его. Запрут в Махероне. Его схватят…» Мы побежали туда. К дому было невозможно протолкнуться, люди облепили двери и окна, стояли на крыше. Я попросила, чтобы Ему сказали: «Мы стоим перед домом и просим только, чтобы Он больше не говорил и вышел к нам…» Я тогда не понимала, все еще не понимала… Вдруг через головы людей до меня дошел Его голос, который я слышала многие годы и хранила в памяти каждое слово. Он отвечал так же, как тогда в храме: «Что с того, что Матерь и братья пришли за Мной? Вы — Моя мать и мой брат. Каждый, кто исполняет волю Отца Моего, тот Моя мать и мои братья…» Меня сразу пронзила боль, та самая боль, которую испытал и Он, когда был вынужден сказать Мне это. Я всегда чувствовала малейшее Его страдание, даже тогда, когда не понимала Его.