Страница 30 из 68
Непрочная любовь друг к другу пастыря и пасомых – скороисчезающа. Вообще, "можно скоро… пресытиться любовию к ближнему, когда предмет любви только человек… Любовь должна питаться Беспредельным Богом" [6]. Цит. по: Жизнеописание епископа Игнатия Брянчанинова: Письма. СПб., 1881. С. 119. ^ Там же. С. 120. ^ Там же. С. 110. ^ Свт. Григорий Двоеслов. Правило пастырское, или О пастырском служении. С. 67, 70. ^ Цит. по: Жизнеописание епископа Игнатия Брянчанинова: Письма. С. 119, 120, 119–120. ^ Там же. С. 99. ^
Католичество, протестантство и Православие с точки зрения идеала пастырства
Отношением к душевному пастырству и надеждою на человеческие средства отличаются три главных христианских исповедания: католичество, протестантство и Православие.Католичеству и его иерархии присущ, прежде всего, юридизм с его проявлениями – формализмом, внешней твердой организацией, сентиментально-авторским драматизмом, захватом власти над государством и высших иерархических мест для усиления своей деятельности и влиятельности.Католическая иерархия в церковном обществе ненормально применяет перечисленные способы влияния на церковно-народные сферы. Она удовлетворяет религиозные запросы и возбуждает религиозные чувства верующих внешними, естественными, средствами сообразно земному, практическому характеру "римлянина". Подобная методика влияния напоминает воспитательное руководство детьми не чрез убеждения, а путем властной дисциплины. Преувеличенное значение ксендзов покоится на их человеческом искусстве оказывать впечатления на паству внешними средствами и посредством знания ее интимной жизни. Стоит только вспомнить о католическом ордене иезуитов и непомерном властолюбии папизма, признанного у католиков непогрешимым. Папы – Христовы наместники, но никак не слуги и не экономы Христа Спасителя (см.: 1 Кор. 4, 1).
И все католическое пастырство, мертвое верой и пышное внешностью,– клерикально и дышит стремлением господствовать над государством и верующими, а свое посредничество преувеличивает религиозной гипнотизацией.Против душевного воздействия ксендзов и пап восстали протестанты. Их незаглушенное религиозное чувство потребовало живого отношения к Самому Богу. Вместо внешних подвигов и угнетения свободы они потребовали внутренней религиозной жизни и независимости от гнетущей опеки. К сожалению, бессвященный протестантизм уклонился в новую крайность: отрицания внешности. Он встал на защиту общего всесвященства с отрицанием иерархической власти и посредничества в Таинствах. Юридический принцип остался у протестантов, скрывшись в их душевные глубины. Протестантское безусловное оправдание верой есть, в сущности, уверение себя в спасении или вера в собственную уверенность.Она – плод естественного человеческого принуждения, вид религиозного самогипноза,– вера душевная. Каждый протестант сделался чрез это самопосредником. Его вера в личные человеческие условия спасения ввиду своей глубокой скрытности приняла еще более опасный вид и в одних случаях привела к неверию и духовной мертвости, в других – к явному лжемистицизму.
Вот почему среди протестантов обычны воображения о святости, облагодатствовании и тесном общении со Святым Духом, а иногда подмена благодатной духовности сентиментальной экзальтированностью.А так как названная экзальтация основывалась на самоуверенности и сентиментализме и повышала эти состояния в других, то в протестантском обществе скоро выделились из заурядно мнимых святых особые "старшие братья", даже "пророки", претендовавшие на полную власть над прочими. Поскольку преимущества "братьев" и "пророков" утверждались не на преемственной иерархической благодати, а исходили из веры в призвание этих лиц Святым Духом и из непосредственного Божия "полномочия", то вера в них как достойных сверхнормного дара постепенно усилилась. Протестантские мистические наставники, таким образом, создали какое-то доведение веры в человека до обожения и стали оказывать громадное впечатление на психику своих служителей. Их вера в себя привела к человекобожеству или, что так же, к безбожию. В конце концов одни из пасторов самочинно заменили собой Духа Святаго ("прелесть"), другие утратили всякое значение в протестантских верующих кругах ("малоплодность").
Словом, выводы из протестантского руководства паствой получились тождественными с католичеством.Нечто подобное сказанному о католиках и протестантах можно наблюдать в самочинной иерархии сектантов, или в так называемых сектантских пресвитерах, братцах, старших и пророках. Слепые поклонники их обожествляют за сентиментальное душевное возбуждение и религиозную морфинизацию, хотя реально лишь ослабляют их настоящую духовную любовь к Богу. Если надрыв обожения не приведет большинство таких поклонников к явному антицерковному безбожию, то, во всяком случае, погрузит в прелесть, оставит с верой в свою мнимую духовность и со способностью обожествлять человека.На основании сказанного явно выступают два следствия естественно-душевного пастырства: 1) омертвение духовной религии и 2) лжемистицизм или прелесть.В отношении охранения принципа благодатного, а не человеческого воздействия в пастырстве только Православие всегда стояло и стоит на правильной точке зрения. Даже сугубо авторитетнейшие православные пастыри, вроде Златоуста и других, предупреждали привязанность к своим личностям. Они указывали, что в Церкви художник – Дух Святый, а человеческий язык только кисть для изображения добродетелей [1], и возражали против аплодисментов в храме, приличных только светским зрелищам. Благодаря этому, под их влиянием, верующие неуклонно шли к стяжанию духа благодати чрез подвиг добродетелей.
И современные наши православные пастыри, прежде всего сельские, особенно просты и смиренны, верят в благодать Божию более, чем в собственное влияние. Их можно, пожалуй, обвинить, как это делает В.С. Соловьев, в малодеятельности и неиспользовании возможностей оказывать силу влияния на русский народ, чем в захвате власти над пасомыми. Но данная тактика нашего сельского пастырства не упущение, а истинное благодатное достоинство. Православные пастыри более стараются хранить примерную жизнь, благоговейно служить и проповедовать и смотрят на это как на должное, а не видят здесь сверхблагодатного приема личного воздействия. Впрочем, наше городское духовенство заметно стремится к некоторой власти над душами, усиленно проповедует при поверхностном горении духа, нередко погашает в пасомых молитву и любовь механичностью требоисправления и маловерием. Здесь явный уклон в сторону душевности. Надежды на человеческие средства оказываются у части городского духовенства иногда в преувеличенных надеждах на Соборы внешней иерархии с выборными представителями от низшей иерархии и мирян. Между тем следовало бы надеяться здесь более на Святаго Духа среди соборно объединившихся в смиренной любви.Вообще же Православию дороже подъем внутренне благодатной церковной жизни. Что же касается случаев уклона ко внешности православного духовенства, то они непринципиальны.
А лучше сказать, несознательно практичны. Впрочем, и все православные пастыри должны всегда напоминать себе, что они друзья Господа Спасителя (см.: Ин. 15, 15), но не заместители, похищающие Его славу, и что в Церкви насаждающий и поливающий есть ничто, а все – Бог возращающий (ср.: 1 Кор. 3, 7). Пастыри же – лишь слуги Христовы и строители таин Божиих (ср.: 1 Кор. 4, 1).Меры борьбы с искушением "душевности" в пастырском воздействии и "привязью" паствы таковы.Конечно, пастырь, заведомо неправильно действующий на пасомых, обязан сознательно отречься от неверного направления своей работы. Но нужно сознаться, что большинство наших пастырей пользуются "душевно-человеческими" средствами влияния или несознательно, или по своей душевно-духовности, как выразился епископ Феофан Затворник, или из-за невозгретости в них личным подвигом благодати хиротонии. Под понятием душевно-духовность следует понимать постепенно одухотворяемую душевность. Здесь главный источник пастырского настроения мыслится в благодати, дающей человеку направление. Душевность является материалом для благодати. В силу этого пастырю необходимо все делать во славу Божию, во всем руководиться любовию к Богу и надеждой на благодать. Тогда он не переоценит душевных средств самих по себе и себя постоянно будет смирять, помня об истинной силе только благоугодных воздействий на верующих.