Страница 18 из 49
9. Unum et Omnia [Единое и всяческая]
В известных отношениях Божественная Сущность, или Deus sub ratione Esse [Бог в значении Бытия], у Мейстера Экхарта может быть сближен с Плотинов- ским «Единым, который не существует»: действительно, Сущность не только неизреченна, но и в своей абсолютной неопределенности она не может быть противопоставлена чему бы то ни было, даже небытию. Это противопоставление становится возможным только sub ratione Unius [в значении Единого], когда Экхартова Сущность, являя свою полноту, получает такой характер, который наводит на мысль о второй ипостаси неоплатоников, о «Едином, которое есть все». Единый Экхарта, напомним это еще раз, есть одновременно «производящее начало» и «Ум Отчий», который содержит смыслы всех вещей в своем едином Слове, сводя их к единству. Это единство всяческих в Едином, это Божественное Всеединство может по праву быть названо «точечным», ибо Мейстер Экхарт выражает его посредством геометрического символа «бесконечной умственной сферы», центр которой — повсюду, а окружность — нигде. Заимствуя из «Книги 24–х философов» образ бесконечной сферы [202], Экхарт хочет показать всемогущество Единого–Ума, бесконечно распространяющегося во «всяческих» и сосредотачивающего бесконечность Omnia в Unum. Если бы можно было говорить о бесконечной окружности, она должна была бы совпадать с центральной точкой сферы.
В этом смысле можно было бы также сказать, что в сфере Божественного Ума бесконечность Omnia [всяческих] («смыслов» всех вещей in fontalitate unitatis [в преизлиянии единства])[203]выражает «полноту» Бытия в Едином, тогда как Unum [Единое] знаменует его неделимость или «неразличность». Тождественные в Боге, два эти аспекта Его бесконечности могут быть различены только исходя из творческого дей- ствования, в котором Единое открывает себя как «всемогущее». Имя Всемогущества — Omnipotens nomen eius [Всемогущий имя Его] (Исх. 15, 3)[204] — обозначает Первопричину в самом ее корне, ибо оно относится к действованию Единого, которое простирается на «Всё», то есть на «то, что принадлежит к числу всех вещей». Но это всеобъемлющее число (omnia) имеет своей противоположностью ничто (nihil) — «то, что не принадлежит к числу всех вещей»[205].
Нельзя, конечно, говорить о числе в бесконечной сфере, где omnia соответствуют отсутствию периферии. Это геометрическое изображение всемогущества Бытия–Единого делает несколько двусмысленным термин omnia. В самом деле, в перспективе Божественного действования он обозначает запредельную полноту, которая исключает число, множественность и предполагает тождественность «всяческих» с Единым. Напротив, в собственно тварной перспективе Omnia предстают как отличные от Единого, ибо тварное бытие, которое никогда не является бесконечным, противопоставляется Единому как множество, число, неопределенное разделение — все то, что есть casus ab Uno [отпадение от Единого]. Парадокс «бесконечной сферы» у Мейстера Экхарта состоит в объединении двух перспектив в единое видение всемогущества, что позволяет различать в Божественном плане Единое–точку и Omnia–периферию, чтобы еще раз подчеркнуть их тождественность и неразличение. Но тот же геометрический образ позволяет также признать действие Единого в плане тварного бытия, множественного и делимого, — действие, которое сообщает множественности аспект единства, числу — характер внутренней, не знающей различий полноты, делимому бытию — его аспект целостности, присущий всему, что есть, будучи произведено Божественной Причиной.
В этом смысле множественные omnia, отнюдь не противопоставляя себя Единому и тем самым не умаляя его простоту, лишь являют его преизбыточествующее богатство. В области тварного бытия, внешнего действия Бытия–Единого, мы снова видим выражение Единого во множестве, формирующее «всё», «единое» множество, учреждаемое и хранимое в бытии Единым, ибо, по Проклу, «всякое множество участвует в Едином»[206]. Поскольку «монада неисчислима», Макробий говорил, что она «производит сама собой и содержит в себе самой бесчисленные виды»[207] — виды, с которыми она изливается в безмерность вселенной, не утрачивая своего единства[208].
Единство индивидуального состава, единство вида во множестве индивидов, единство рода в видах, единство тварного бытия в комплексе всего существующего — вот различные по степени универсальности общности, где части единого состава, omnia единого вида, единого рода, бытия (более универсального, чем все прочие атрибуты) в каждом отдельном случае имеют характер полноты, или, точнее, «со–полноты», благодаря чему ни один из членов делимого целого из него не выпадает. Так, видовое единство не могло бы существовать, если бы оно не охватывало всех индивидуумов данного вида; точно так же родовое единство должно охватывать все входящие в него виды; наконец, вселенная не была бы совершенным бытием, объемлющим все существующее, — вообще не была бы вселенной, если бы в ее полноте недоставало одной из ее сущностных частей — одного ангельского духа или даже просто одного камня или дерева[209]. Этот комплекс «всего, что есть», полнота тварного бытия есть omnia, противопоставляемое nihil.
10. Oppositio nihil mediatione entis (Противопоставление небытию посредством тварного бытия)
Если, как мы сказали, первое противопоставление, противопоставление бытия и небытия[210], относится к Esse, рассматриваемому в аспекте Единого как «всеединство», следует все же добавить, что как противоположность nihil выступает не полнота Божественного Бытия, явленная в Едином или в Уме Отчем. Или, вернее, она противопоставляется здесь не непосредственно, потому что «отрицание отрицания», это отрицательное выражение Единого[211], исключает всякое понятие небытия, которое могло бы противопоставить себя Божественному Бытию в Нем Самом, независимо от творческой причинности. Противопоставление Бог — небытие основывалось бы на ложной перспективе дуализма, в которой тварь хочет поставить Единое, рассматривая его извне. Абсолютное Бытие не есть антитеза небытия. Но можно на законном основании противопоставить esse как «первое творение»[212] отсутствию всякого бытия, «всяческая» — «ничему», omnia — nihil. Это противопоставление лишь косвенно затрагивает «Бытие, которое есть Бог», в той мере, в какой Единый есть начало полноты в тварных существах, присутствующее во множественности всяческих. Вот этому- то полному числу «всяческих», отражению «полноты» Бытия, противопоставляется небытие: Nihil non est de numero omnium, sed est oppositio et exclusio omnium [Ничто не есть из числа всех, но есть противоположность и исключение всех][213].
Число, которое подобает только тварному бытию, получает здесь положительное значение тотальности тварных entia [вещей]; это — число–единство всего, что, будучи среди omnia, причастно Единому. Поскольку omnia противопоставляется nihil, Мейстер Экхарт может сказать, вместе с 24–мя философами, что Deus est oppositio nihil mediatione entis [Бог противопоставляет Себя небытию посредством тварного бытия] [214].
Развивая 14–е «герменевтическое» положение (трижды цитируемое в известных нам на сегодняшний день его латинских трудах), Экхарт хочет, по–видимому, установить своего рода пропорцию между Богом, тварным бытием и небытием. «По сравнению с Богом, — говорит он, — вся вселенная представляется как небытие по сравнению со вселенной, таким образом, что вселенная, всё, что есть (ens omne), предстает как средний термин между Богом и небытием»[215]. «Бог превосходит всякое тварное бытие, как всякое тварное бытие превосходит небытие»[216]. В действительности эта «пропорция» создана единственно лишь для того, чтобы исключить непосредственное противопоставление Бога небытию: такое противопоставление может иметь место только в перспективе творческого действования, где nihil становится постижимым как terminus a quo [исходный пункт] творения. Действительно, Мейстер Экхарт противопоставляет небытие и тварное бытие как два «конечных предела» действования Бога в твари: nihil et esse omnium creatorum [ничто — и бытие всех сотворенных][217]. Небытие не есть предел всемогущества Бытия, действие Которого, sub ratione Unius [в значении Единого] простирается на всяческая; небытие есть всего лишь начальная граница тварного бытия. Нельзя поэтому говорить о nihil как о первичном понятии.