Страница 15 из 31
и об этом сказал прямо; "Ничто из того, что извне попадает в человека, не
может сделать его нечистым". Дальше идет разъяснение: "Изнутри, из
человеческого сердца исходят злые помыслы" (следует полный перечень
безнравственных поступков). Все это зло "исходит из человека, оно и делает
его нечистым"*. И уже от себя Марк добавляет: "Этим Он объявил чистой
любую пищу"**. Различение "чистого" и "нечистого"
глубоко коренилось в еврейской традиции, опираясь на Ветхий Завет. Быть может,
Иисус и не зашел так далеко, как утверждает Марк, но нет оснований сомневаться
в самой сути приведенного речения. Оно было известно Павлу, который писал за
несколько лет до Марка: "Я знаю и убежден в Господе Иисусе, что нет ничего
в себе самом нечистого". Если Он и в самом деле сказал что-нибудь
подобное, то неудивительно, что на Него так ополчились. Во времена гонений
верность религии отцов зачастую доказывали именно отказом от
"нечистой" пищи. Как можно было отвергать обычай, освященный кровью
мучеников?
Учители того времени и не думали отрицать
важность внутреннего настроя. Однако Иисус настаивал на своем тезисе с такой
неумолимой логикой, что это казалось подрывом устоев, поддерживающих
общественную мораль. Для Него этот принцип решал все: поступок можно считать
нравственным лишь постольку, поскольку он выражает самую суть личности. Иисус
беспощадно обличает тех учителей веры и нравственности, чьи возвышенные правила
противоречили самодовольству, ханжеству и бесчеловечности их повседневной
жизни. Обличения были суровы. Не исключено, что в Евангелиях они еще более
заострены из-за возникшего потом раскола. Однако в том, что они обоснованны, мы
можем убедиться, читая трактаты, где сами равви поносят тех, кто недостоин
высокого имени "фарисея", и тон их не менее резок, чем тон Иисуса в
Евангелиях. Впрочем, все это важно только как иллюстрация, поясняющая нравственный
акцент учения Иисуса. Акцент, ощутимый и в строгости Его к своим ученикам, за
которыми Он замечал ту же самую нравственную непоследовательность. "Что вы
зовете Меня: "Господи, Господи", и не делаете того, что Я
говорю?" Особенно резко звучание этих слов у Луки. У Матфея они обрамлены
символическими сценами — Иисус рисует картину того, как Он будет беседовать с
недостойными учениками в Судный день, за пределами нашего мира. "Многие
скажут Мне в тот День: "Господь! Господь! Разве не от Твоего имени мы
говорили? Разве не именем Твоим изгоняли бесов? Разве не именем Твоим совершали
много других чудес?" Но Я им тогда отвечу: "Я никогда вас не знал.
Уходите от Меня все, творящие зло"'. Слова Иисуса больно хлестали не
только фарисеев.
Итак, установлено, что Его взгляд на
нравственность отличался от традиций, распространенной среди еврейских
учителей. Внушительное здание обычаев, возведенное на Моисеевом Законе, для
того и строилось, чтобы довести требования Закона до каждого индивидуума, четко
расписав применение всех заповедей в любой ситуации, в которой мог оказаться
человек. Например, он должен был знать, какое расстояние можно пройти в
субботу, не нарушая заповеди, и какие именно обстоятельства оправдали бы более
длинный путь. (Отдадим должное фарисеям: они разрешали пройти больше —
например, ради спасения жизни,— но в строго оговоренных пределах.) Конечно,
что-то подобное нужно, если хочешь сделать этику применимой на практике — без
казуистики здесь не обойтись. Но в этом есть и свои опасности. Кроме очевидного
соблазна — оценивать внешнее действие независимо от намерения (которое,
собственно, и делает поступок нравственным), существует более хитрый враг
количественный подход к нравственности. Сторонники такого подхода рассматривают
нравственность как систему правил, где исполнение каждого пункта оценивается
баллом, как на экзамене, а их сумма идет в общий зачет. Соответственно человек
может заслужить высшую оценку и с чистой совестью сказать (как некто и сказал в
Евангелии): "Все это сохранил я от юности моей". Иисус сурово обличал
"уверенных в собственной праведности и уничижавших остальных.
В этом и был камень преткновения. Мерка,
которой измерялись собственные достоинства, действительные или мнимые,
прилагалась (что особенно тешило) к чужим недостаткам. По учению же Иисуса, нет
мерки, которой можно измерить добродетель. Дело не в количестве, а в качестве.
Хороший человек пытается подражать качеству Божьих действий. Попытка эта
доступна и на низших ступенях нравственного развития; но в полной мере она не
удастся и на самых высших, ибо "один Бог добр" (в абсолютном смысле).
Поэтому нет основания ни для самодовольства и нетерпимости
"праведников", ни для отчаяния "грешников". Иисус на
удивление часто обращается к этой теме — как безрассудно и дурно осуждать
других и ощущать праведным себя. Господствующее учение того времени Он обвиняет
прежде всего в том, что оно, исходя из лучших намерений, поощряло глупость и
зло, словно они неотделимы от высокой нравственности.
Мы ясно ощущаем здесь сочувствие к тем,
кто пострадал по слабости или по неведению. Но было бы заблуждением считать,
что это — всего лишь протест мягкосердечного и терпимого гуманиста. Иисус
говорит именно так, потому что Он убежден: с приходом Царства Божьего в
отношениях Бога и человека наступает новая эпоха. Нравственность питается
отныне непосредственно от источника, вся система традиционных предписаний
теряет силу. Иисус никогда не собирался сокрушать Закон. По-своему Закон мог
еще принести пользу —- например, он свидетельствовал о двух "самых главных
заповедях". Но он уже не стоял в центре и не определял нравственных
обязанностей во всей их полноте.
Различия, которые сперва разделили, а
затем бескомпромиссно противопоставили друг другу Иисуса и господствующую школу
еврейских учителей, не сводились (как могло бы показаться) к разному
истолкованию того или иного места в Законе. В конце концов и признанные равви
толковали Закон сравнительно вольно — гораздо свободнее, чем при новом,
реформированном иудаизме, который возник после катастрофы семидесятого года. Но
враги Иисуса справедливо предупреждали, что Его учение угрожает иудаизму как
системе, в которой религиозное единство неотделимо от национального.
Именно здесь — секрет рокового разлада.
Это же отмечает и современный еврейский ученый, отнюдь не безразличный ко
многим благородным идеям, которые он находит в учении Иисуса. Он пишет;
Иудаизм в те времена имел одну цель:
спасти крошечный народ — страж великих идеалов — от растворения в океане
языческой культуры, а значит — создать условия, при которых народ медленно и
постепенно воплотил бы нравственное учение пророков в жизнь, то есть в
еврейское государство. Для нации как целого общественные идеалы Иисуса были
опасной и болезненной фантазией. Большинство, поддерживающее книжников и
фарисеев (таннаев) — вождей угодной народу партии, никак не могло принять
Иисусова учения. Учение это Иисус в немалой мере почерпнул у пророков и даже у
самих фарисеев, однако оно, с одной стороны, стало отрицанием всего, чем жил
иудаизм, а с другой стороны, довело иудаизм до таких крайностей, что в
определенном смысле его уже нельзя было называть иудаизмом.
Автор судит с точки зрения
раввинистической традиции, изнутри. И, пожалуй, слова его можно принять, ибо
они честно объясняют, почему столь резко противостояла Иисусу партия, имевшая с
Ним много точек соприкосновения. Если же этих причин все-таки недостаточно для
объяснения той ненависти, которую удовлетворит одна только смерть врага,
вспомним, что в ту пору засилье язычников вызывало особую злобу и дорогой для
народа "еврейский образ жизни" отстаивали с особым пылом. Есть,
впрочем, в этой вражде (судя по Евангелиям) что- то гораздо более глубокое, чем
страх за судьбу национального наследия. Иисуса обвиняли в
"кощунстве". Обвинение тяжкое. Люди считали, что Он оскорбляет то,
чему они поклоняются, а это вызывало и злобу, и страх. Обвиняя другого в
кощунстве, человек не столько судит, рассуждает, сколько отшатывается от того,
что кажется ему осквернением святыни. Значит, что-то в словах и поступках
Иисуса глубоко задевало людей определенного воспитания, склада, среды. Именно
это гораздо сильнее, чем рассудочное неприятие, подтолкнуло фарисеев к
неестественному (и очень недолгому) союзу со светскими властями, которые желали
смерти Иисуса по совершенно другим причинам. Но об этом позже.
V
Народ Божий
Всякий, кто изучает греко-римский мир