Страница 13 из 31
Евангелиях есть очень ясные нравственные предписания, хотя их и немного. К ним
мы сейчас и перейдем.
Начнем с того, что объединяет Иисуса и
современных Ему равви, чтобы понять, как тесно Он связан с их учением и чем Он
от них отличается. В первом столетии наиболее прогрессивные равви видели, насколько
усложнилась этическая система иудаизма (в ее основе лежит так называемый
Моисеев Закон, который непрерывно обрастал толкованиями и дополнениями), и
пытались выделить центральную или главную идею, привлекая внимание к той или
иной "самой главной заповеди", из которой следуют все прочие. Иисус
знал о таких попытках и сочувствовал им. Зафиксировано, что, обсуждая эту
проблему, Он, как и другие учители, признавал две "самые главные
заповеди": возлюби Бога всем сердцем и люби другого, как самого себя. По
Матфею и Марку, заповеди эти предлагает Он сам, а спрашивающий охотно
принимает. У Луки их выдвигает "законник", с которым Иисус вполне
согласен. У нас нет оснований отвергнуть какой-либо из двух вариантов. Весьма
вероятно, что это обсуждалось не раз и мы читаем о двух разных случаях.
Любовь к Богу, любовь к ближнему.
Важнейшую часть этического учения Иисуса можно подвести под эти две родственные
главы, и христианские моралисты нередко так и поступают. Однако, если верить
трем первым Евангелиям, Иисус так не делал. Часто говорят, что нельзя любить
насильно и требование "возлюби" будто бы внутренне противоречиво.
Оспаривать это возражение можно по-разному. На самом же деле Иисус иначе
толковал то, с чем связаны эти заповеди, и такой аргумент здесь вообще неуместен.
Как ни странно, Он мало говорил впрямую о долге любви к Богу и ненамного больше
— о долге любви к ближнему, да и тогда ссылался на хорошо знакомое слушателям
традиционное учение. Он вообще избегал слов "любовь" и
"любить". Например, когда Он выбирает слова сам, а не по Писанию, Он
не говорит "Люби Бога". Скорее Он говорил так: "Бог — Твой Отец.
Стань же тем, что ты есть,— Его сыном или
дочерью". Жить как дети Божьи — значит доверять Отцу и слушаться Его. Все
это есть в Ветхом Завете, Иисус лишь слегка смещает акцент. Но Он идет и
дальше: принцип "Бог — отец, мы — дети" остается в силе, однако
применяется немного иначе. Дети Божьи похожи на Отца, если они хотя бы
стараются обращаться с другими людьми так, как обращается со своими детьми Бог,
и стремятся к тому, к чему Он стремился.
"Подражание Богу" — не столь уж
необычный способ выражать нравственный идеал. Им пользовались и греческие, и
еврейские моралисты того времени, различаясь лишь тем, каким качествам Бога они
призывали подражать. Например, некоторые религиозные наставники считали самым
существенным в Боге безмятежное блаженство или сосредоточенную
самоуглубленность при полном безразличии к окружающему; этому и должен был
подражать "мудрец". Для других более всего достойна подражания
запредельная и невыразимая "святость", совершенно непричастная земной
жизни и человеческим ценностям. Ступивший на путь "подражания" Богу
должен удалиться от мира, отрешиться от человеческих ценностей и жить
исключительно сурово. Так считали, по-видимому, и некоторые из еврейских
сектантов. Согласно же учению, связанному с лучшими традициями еврейской
религии (восходящими к ветхозаветным пророкам), черты Божества, которым следует
подражать, постигаются по аналогии с человеческими добродетелями в их высшем
развитии. К таким чертам, например, можно отнести Его справедливость,
милосердие, верность. Иисус подтверждает, что "самое главное в Законе —
правосудие и милосердие и верность". Но Он не только подтверждает, Он и
показывает эти черты в новом свете, подчеркивая безграничную щедрость Небесного
Отца, который не проводит различий между людьми. Более того, Он особенно
сочувствует именно тем, кто менее всего достоин сочувствия. Именно в этом
прежде всего дети Божьи могут уподобиться своему Отцу. "Солнце Свое Он
возводит над злыми и добрыми и изливает дождь на праведных и неправедных".
Это не похоже на справедливость в обычном смысле слова — это "любовь,
превосходящая всякую справедливость". Именно так должны поступать дети
Божьи. Неважно, назовем ли мы это любовью к Богу или любовью к ближнему. Любить
Бога — значит жить, как Его дети, — то есть относиться к другому, как относится
к нему Бог.
Но если любовь Бога, превосходя
справедливость, не оказывает никому предпочтения, нужно определить по- новому
понятие "ближний". В притче о добром самаритянине, где любит ближнего
тот, кто готов прийти к нему на помощь в трудную минуту, истинным ближним
оказался чужеземец и иноверец. Вероятно, некоторые слушатели, до тех пор
согласные с Иисусом, тут забеспокоились, даже если их убеждения и не заходили
так далеко, как у фанатичных сектантов, чей устав (найденный среди
"Рукописей Мертвого моря") предписывает "любить сынов света... и
ненавидеть детей тьмы, каждого по мере его греховности". Возможно, Иисус
имел в виду именно это учение, когда говорил: "Вы слышали, что было
сказано: "Люби ближнего и ненавидь врага". А Я говорю вам: любите
своих врагов". Он стремился поставить точки над смело переосмыслив древнюю
заповедь "люби ближнего".
Если любите любящих вас,
какая вам за это благодарность?
Ведь и грешники любящих их любят.
Ибо если вы делаете добро, делающим вам
добро,
какая вам благодарность?
Ибо и грешники то же самое делают.
И если взаймы даете тем от кого надеетесь
получить,
какая вам благодарность?
И грешники грешникам дают взаймы,
чтобы получить обратно столько же.
Но вы любите врагов ваших
и делайте добро и взаймы давайте,
ничего не ожидая обратно;
и будет награда ваша велика,
и будете сынами Всевышнего,
потому что Он благ к неблагодарным и
злым.
Нельзя не заметить, как важно для Иисуса
разорвать те узкие рамки, в которые было принято помещать любовь к ближнему. То
же и с Божьей любовью. О многом говорит и то, как выражение "любите своих
врагов" (составленное по аналогии с привычным "люби ближнего")
плавно переходит к повелению "помогать" и "давать взаймы",
с каждым шагом обретая все большую конкретность. На следующей стадии выражение
это достигает полной наглядности, превращаясь, по существу, в притчу.
"Если ударят тебя по правой щеке, подставь в левую. Если кто-то рубашку
хочет у тебя отсудить, пусть забирает и плащ. Если тебя принуждают сопровождать
кого-то версту, пройди с ним две" (здесь подразумевается обязательная в
Римской империи трудовая повинность в пользу государства, в особенности труд
письмоноши). "Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не
отворачивайся". Конечно, как правила повседневной жизни эти максимы
утопичны. Они и не были задуманы как правила. Но Иисус предлагал принять их
всерьез. Живые и даже поразительные сцены на крайних примерах показывали, как воссоздать
в отношениях с людьми Божье отношение к Его детям. Сама утрированность этих
решений говорит о том, что Иисус прекрасно понимал, сколь многого Он требует от
человека, когда на место "люби ближнего" ставит "любите своих
врагов". Такой же оттенок крайности присутствует и в небольшой, очень
важной беседе, которую приводит Матфей. Иисус говорит, что надо прощать. Петр
спрашивает: "Господи, сколько раз я должен прощать брату моему, если он
будет грешить против меня? До семи ли раз?" Иисус отвечает: "не
говорю тебе: до семи, но до семидесяти раз семи". Четыреста девяносто раз
— это нелепо. Вопрос Петра вполне бы мог задать любой еврей того времени,
получивший традиционное воспитание. Наученный, что прощать — добродетельно, он
в духе распространенного тогда толкования Закона захотел бы узнать в точности,
как далеко должен зайти. Иисус своим ответом сводит к нелепости любое
количественное истолкование. Пределов прощению нет.
Возможно, кто-нибудь спросит, почему Иисус
придавал этим темам такое значение. Ответ мог бы звучать так: Он, как всякий
внимательный наблюдатель, видел, что еврейское общество разлагает злобная
ненависть. Ненавидели друг друга группы и партии, на которые разделился
Израиль, а все евреи вместе ненавидели римлян. Обязанностью любого проницательного
проповедника было сказать об этом и призвать людей измениться, пока не поздно.
Но это еще не все. Именно в той области человеческих отношений, где страсти и
распри особенно сильны, может открыться безусловность велений Божьих. Это, в
частности, подразумевалось за словами о том, что пришло Царство Божье. Некогда