Страница 77 из 126
— «А Богъ–то на что? никто какъ Богъ!» Пожила дня три–четыре въ Оптиной, отговелась, причастилась, пособоровалась. Уьзжаетъ, прощается съ нами и говорить:
— «А нашъ батюшка (о. Варсонофш) благословилъ мне по пути заахать въ Тихонову Пустынь и тамъ искупаться въ источнике Преподобнаго Тихона Калужскаго» (Тихонова Пустынь Калужской епархш славится чудотворнымъ источникомъ подобнымъ источнику преп. Серафима Саровскаго).
Если бы мы не знали великаго дерзновешя крепкой веры Елены Андреевны, было бы съ чего придти въ ужасъ, да къ тому же и Оптина отъ своего духа успела насъ многому научить, и потому мы безъ всякаго протеста перекрестили другъ друга, распрощались прося помянуть насъ у преп. Тихона.
Вскоре после отъезда Елены Андреевны получаемъ отъ нея письмо изъ Петербурга, пишеть:
— «Дивенъ Богъ нашъ и велика наша Православная вера! За молитвы нашего Батюшки — отца Варсонофiя, я купалась въ источнике Преподобнаго Тихона при 10 гр. Реомюра въ купальне. Когда надевала белье, оно отъ мороза стояло коломъ, какъ туго накрохмаленное.
Двенадцать верстъ отъ источника до станщи железной дороги я ехала на извозчике въ той же шубке, въ которой вы меня видели. Волосы мои мокрые отъ купанья, превратились въ ледяные сосульки. Насилу оттаяла я въ тепломъ вокзале и въ вагоне, и — даже ни насморка! Отъ плеврита не осталось и следа. Но что воистину чудо великое милости Божiей и Угодника Преп. Тихона, это то, что, не только выздоровелъ мой заболевшш глазъ, но и другой, давно погибшш, и я теперь прекрасно вижу обоими глазами!..
Старецъ Варсонофій и Левъ Толстой
а. Беседа Старца Варсонофiя съ С. А. Нилусомъ.
«Ходили вчера вмѣстѣ съ женою въ скитъ, къ нашему духовнику и старцу, скитоначальнику, игумену, о. Варсонофпо.
Передъ тёмъ, какъ идти въ скитъ, я прочелъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» статью Кирѣева, въ которой авторъ приходитъ къ заключешю, что, въ виду все болѣе учащающихся случаевъ отпадешя отъ православiя въ иныя вѣры, и даже въ язычество, обществу вѣрныхъ настоитъ необходимость поставить между собой и отступниками рѣзкую грань и выйти изъ всякаго общешя съ ними. Въ концѣ этой статьи Кирѣевъ сообщаетъ о слухѣ, будто–бы одинъ изъ наиболее видныхъ нашихъ отступниковъ имѣетъ намѣреше обратиться вновь къ Церкви…
Не Тол стай ли?
Я сообщилъ объ этомъ о. Варсонофпо.
— «Вы думаете на Толстого?» — спросилъ Батюшка: «Сомнительно! Гордъ очень. Но если это обращеше состоится, я вамъ разскажу тогда нѣчто, что только одинъ грѣщный Варсонофш знаетъ. Мнѣ, вѣдь, одно время довелось быть духовникомъ сестры его, Марш Николаевны, что живетъ монахиней въ Шамординой».
— «Батюшка, не то ли, что и я отъ нея слышалъ?»
— «А что вы слышали?»
— «Да про смерть брата Толстого, Сергѣя Николаевича, и про сонъ Марш Николаевны».
— «А ну–ка разскажите!» — сказалъ Батюшка. Вотъ что я слышалъ лично отъ Марш Николаевны Толстой осенью 1904 года:
— «Когда нынѣшнею осенью», говорила мнѣ Марiя Николаевна: «заболѣлъ къ смерти брать нашъ Сергѣй, то о болѣзни его дали мнѣ знать въ Шамордино, и брату Левочкѣ, въ Ясную Поляну. Когда я пргЬхала къ брату въ имѣше, то тамъ уже застала Льва Николаевича, не отходившаго отъ одра больного. Больной, видимо, умиралъ, но сознаше было совершенно ясно, и онъ могъ говорить обо всемъ. Сергѣй всю жизнь находился подъ влiяшемъ и, можно сказать, обаяшемъ Льва Николаевича, но въ атеизмѣ и кощунствѣ, кажется, превосходилъ брата. Передъ смертью же его, что–то таинственное совершилось въ его душѣ, и оѣдную душу эту неудержимо повлекло къ Церкви. И, вотъ у постели больного, мнѣ пришлось присутствовать при такомъ разговор^ между братьями:
— «Брать», обращается неожиданно Сергей къ Льву Николаевичу: «какъ думаешь ты: не причаститься ли мне?»
Я со страхомъ взгянула на Левушку. Къ великому моему изумлешю и радости, Левъ Николаевичъ, не задумываясь ни минуты, ответилъ:
— «Это ты хорошо сделаешь, и чемъ скорее, темъ лучше!»
И вследъ за этимъ самъ Левъ Николаевичъ распорядился послать за приходскимъ священникомъ.
Необыкновенно трогательно и чистосердечно было покаяше брата Сергея, и онъ, причастившись, тутъ же вследъ и скончался, точно одного только этого и ждала душа его, чтобы выйти изъ изможденнаго болезнью тела.
И после этого, мне пришлось быть свидетельницей такой сцены: въ день кончины брата Сергея, вижу, изъ комнаты его вдовы, взволнованный и гневный, выбегаетъ Левъ Николаевичъ и кричитъ мне:
— «Нетъ?! ты себе представь только, до чего она ничего не понимаетъ! — Я, говоритъ, рада что онъ причастился: по крайности, отъ поповъ теперь придирокъ никакихъ не будетъ! Въ исповеди и причастш она только эту сторону и нашла!»
И долго еще после этого не могъ успокоиться Левъ Николаевичъ и, какъ только проводилъ тело брата до церкви — въ церковь онъ, какъ отлученный, не вошелъ — тотчасъ же и уехалъ къ себе въ Ясную Поляну.
Когда я вернулась съ похоронъ брата Сергея, къ себе въ монастырь, то вскоре мне было не то сонь, не то видьте, которое меня поразило до глубины душевной, Совершивъ обычное свое келейное правило, я не то задремала, не то впала въ какое–то особое состояше между сномъ и бодрствовашемъ, которое у насъ, монаховъ, зовется тонкимъ сномъ.
Забылась я, и вижу… Ночь. Рабочш кабинетъ Льва Николаевича. На письменномъ столе лампа подъ темнымъ абажуромъ. За письменнымъ столомъ, облокотившись, сидитъ Левъ Николаевичъ, и на лице его отпечатокъ такого тяжкаго раздумья, такого отчаяшя, какого я еще никогда у него не видела… Въ кабинете густой, непроницаемый мракъ; освещено только то место на столе и лице Льва Николаевича, на которое падаетъ светъ лампы. Мракъ въ комнате такъ густъ, такъ непроницаемъ, что кажется даже, какъ будто, чемъ–то наполненнымъ, насыщеннымъ чемъ–то, матерiализованнымъ… И, вдругъ, вижу я, раскрывается потолокъ кабинета, и откуда–то съ высоты начинаетъ литься такой ослепительно–чудный светъ, какому нетъ на земле и не будетъ никакого подобiя; и въ свете этомъ является Господь iисусъ Христосъ, въ томъ его образе, въ которомъ Онъ написанъ въ Риме, на картине видешя святого мученика архидiакона Лавренпя: пречистыя руки Спасителя распростерты въ воздухе надъ Львомъ Николаевичемъ, какъ бы отнимая у незримыхъ палачей орудiя пытки. Это такъ и на той картинѣ написано. И льется, и льется на Льва Николаевича свѣтъ неизобразимый, но онъ, какъ будто, его и не видитъ… И хочется мнѣ крикнуть брату: Левушка, взгляни, да взлгяни же наверхъ!…
И, вдругъ, сзади Льва Николаевича, — съ ужасомъ вижу, — изъ самой гущины мрака начинаетъ вырисовываться и выделяться иная фигура, страшная, жестокая, трепетъ наводящая: и фигура эта, простирая сзади объ свои руки на глаза Льва Николаевича, закрываете отъ нихъ свѣте этотъ дивный. И вижу я, что Левушка мой дѣлаете отчаянньгя усилiя, чтобы отстранить отъ себя эти жесток ¡я, безжалостныя руки…
… На этомъ я очнулась и, какъ очнулась, услыхала, какъ бы внутри меня, говорягцш голосъ:
— «Свѣте Христовъ, просвѣщаете всЬхъ!» Таковъ разсказъ, который я лично слышалъ изъ устъ графини Марш Николаевны Толстой, въ схимонахиняхъ Марш.
— «Не это ли вы мнѣ хотѣли разсказать, Батюшка?» — спросилъ я о. Варсонофiя. Батюшка сидѣлъ, задумавшись, и ничего мнѣ не отвѣтилъ. Вдругъ онъ поднялъ голову, и заговорилъ:
— «Толстой — Толстымъ! Что будете съ нимъ, одинъ Господь вѣдаете. Покойный великш старецъ Амвросш говорилъ той же Марьѣ Николаевич въ отвѣте на скорбь ея о брате: «у Бога милости много: Онъ, можете быть, и твоего брата простите. Но для этого ему нужно покаяться и покаяше свое принести передъ цѣльгмъ свѣтомъ. Какъ грѣшилъ на цѣльгй свѣтъ, такъ и каяться передъ нимъ долженъ. Но, когда говоряте о милости Божiей люди, то о правосудш Его забываютъ, а, между темъ Богъ не только милостивъ, но и правосуденъ.
Подумайте только: Сына Своего Единороднаго, возлюбленнаго Сына Своего, на крестную смерть отъ руки твари, во исполнешя правосудiя отдалъ! Вѣдь тайнѣ этой преславной и предивной не только земнородные дивятся, но и все воинство небесное постичь глубины этого правосудiя и соединенной съ нимъ любви и милости не можете. Но страшно впасть въ руцѣ Бога Живаго! Воте сейчасъ передъ Вами, былъ у меня одинъ священникъ изъ Жиздринскаго уЬзда и сказывалъ, что у него на этихъ дняхъ въ приходЬ произошло. Былъ собранъ у него сельскш сходъ; на немъ священникъ, съ прихожанами своими, обсуждалъ вопросъ о постройкѣ церкви–школы. Вопросъ этотъ обсуждался мирно, и уже было пришли къ соглашешю, поскольку обложить прихожанъ на это дЬло. Какъ вдругъ, одинъ изъ членовъ схода, зараженный револющонными идеями, сталъ кощунственно и дерзко поносить Церковь, духовенство, и даже произнесъ хулу на Самаго Бога. Одинъ изъ стариковъ, бывшихъ на сходе, остановилъ богохульника словами: