Страница 44 из 126
Имъ обязана Русь своимъ прошлымъ»… (Византизмъ и славянство). Неудивительно, что западники считали Киреевскаго славянофиломъ по недоразумешю. «Я отъ всей души уважаю Киреевскаго», пишетъ Грановскш, «несмотря на совершенную противоположность нашихъ убъжденш. Въ нихъ такъ много святости, прямоты, вѣры, какъ я не видѣлъ ни въ комъ». Герценъ съ грустью выразился по поводу Кирѣевскаго: «Между нами были церковныя сгЬны»… Братья Кирѣевоае не примыкали всецѣло ни къ одному изъ сугцествовавшихъ тогда идеологическихъ теченш. Объ этомъ свидѣтельствуетъ тотъ же Герценъ: «Совершенной близости у него (И. В. К.) не было ни съ его друзьями, ни съ нами. Возлѣ него стоятъ его братъ и другъ Петръ. Грустно, какъ будто слеза еще не обсохла, будто вчера посѣтило несчастте, появлялись оба брата на бесѣды и сходки». Печаль эта понятна: ни тогда, ни послѣ Кирѣевскаго не были должнымъ образомъ понятны и оцѣнены. Они до сихъ поръ ждутъ своего безпристрастнаго изслѣдователя… Оба они желали обновлешя нащональной жизни. «Что такое нащональная жизнь?» спрашиваетъ Петръ Кирѣевскш — «она, какъ и все живое, неуловима ни въ каюя формулы. Предаше нужно».
Это предаше понималось ими, какъ закрѣплеше подлинной русской культуры и преображеше ея духомъ Православiя.
Въ 1856 г. въ славянофильскомъ сборникѣ «Русская Бесѣда» вышла въ свѣтъ послѣдняя статья Кирѣевскаго: «О возможности и необходимости новыхъ началъ для философш». Это и была та статья, которая положила начало независимой мысли въ русской философш.
Поэтъ Хомяковъ посвятилъ И. В. К. еще въ 1848 г. слѣдуюгще стихи:
"Ты сказалъ намъ:
"За волною Вашихъ мысленныхъ морей
Естъ земля — надъ той землею
Блещетъ дивной красотою
Новой мысли эмпирей.
Распустижъ твой парусь бгьлый
Лебединое крыло,
Гдгь тебгь, нашъ путникъ смгьлый,
Солнце новое взошло.
И съ богатствомъ многоцгьннымъ
Возвратися снова къ намъ,
Дай покой душамъ смятеннымъ.
Кргьпостъ волямъ утомленнымъ
Пищу алчущимъ сердцамъ ".
Черезъ несколько месяцеве после выхода въ светъ этой статьи последовала неожиданная кончина (11–го iione 1856 г.) ея автора. Иванъ Васильевичъ умеръ отъ холеры въ Петербурге, куда онъ поехалъ навестить своего сына, окончившаго лицей. Смерть его сильно потрясла всехъ его близко знавшихъ. Петръ Васильевичъ умеръ въ томъ же году.
Французскш писатель Грасье, бюграфъ Хомякова, заканчиваете свою книгу такими словами: «Онъ, также, какъ Иванъ Киреевскш, скончался внезапно отъ холеры, также, какъ и онъ оставилъ неоконченнымъ трудъ имъ унаследованный, и эта двойная судьба, прерванная темъ же случаемъ, въ преследовали той же цели, — должна была бы показать, что истинное величiе человека состоитъ скорее въ искаши, чемъ въ нахожденш, более въ попыткахъ, чемъ въ завершенш, более въ начинанш, чемъ въ окончанш. Забота о дальнейшемъ — дело самаго Хозяина. И это должно служить утешешемъ доброму труженику, который отходить, чтобы заснуть въ мире» (A. Gratieux. A. S. Khomiakov et le movement Slavophile des Hommes. Paris, 1939, p. 194).
Тело Ивана Васильевича Киреевскаго было погребено въ Оптиной Пустыни въ скиту у ногъ могилы старца Льва. Узнавъ объ этомъ, митрополитъ Филаретъ оцЬнилъ ту великую честь, какая была оказана Оптиной Пустынью ея преданному сыну.
На могильномъ памятнике И. В. К. выгравировано: «Узрятъ кончину премудраго и не разумеютъ, что усовети о немъ Господь. Премудрость возлюбихъ и поискахъ отъ юности моея. Познавъ же яко не инако одержу, агце не Господь даетъ, пршдохъ ко Господу» (Прем. 8. 2, 21).
Антрополопя и гносеолопя философiи Кирѣевскаго
(Это учете должно быть разематриваемо въ связи съ аскетикой, какъ имеющее непосредственное отношеше къ ней, связывающее ее съ философiей и утверждающее вековечное значеше аскетическаго подвига).
Въ своемъ учеши о душе Киреевскш указываете на ея iерархическш строй. Въ основу учешя онъ кладете «исконный хриспанскш антропологическш дуализме» (Прот. В. Зеньковскш, томе I, стр. 222 , различеше «внешняго» и «внутренняго» человека. Оне различаете, выражаясь современными психологическими терминами, «эмпирическую сферу души» се ея многочисленными функщями отъ ея глубинной сферы, лежащей ниже порога сознашя, центральное средоточiе которой можно назвать «глубиннымъ Я». Это те силы духа, которыя отодвинуты внутрь человека (за порогъ сознашя), грехомъ, и благодаря чему, нарушена та исконная цельность, въ которой таится корень индивидуальности и ея своеобразiе.
Эти силы, этотъ внутреншй человѣкъ, закрыть от сознашя властью грѣха. Преодолѣшемъ грѣха и «собирашемъ» силъ души надо стремится связать эмпирическую сферу съ глубиннымъ центромъ, этимъ «внутреннимъ средоточiемъ», подчиняя ему эту сферу. «Главный характеръ вѣрующаго мышлешя», говоритъ Кирѣевскш въ этомъ замѣчательномъ отрывкѣ, «заключается въ сгремлеши собрать всѣ силы души въ одну силу; надо отыскать то внутреннее средоточiе быття, гдѣ разумъ и воля, и чувство, и совѣсть, прекрасное и истинное, удивительное и желаемое, справедливое и милосердное, и весь объемъ ума сливаются въ одно живое единство и, такимъ образомъ, восстанавливается существенная личность человѣка въ ея первозданной неделимости» (II, 337). Въ этой возстановленной цѣльности силъ iерархическш приматъ принадлежитъ моральной сферѣ, отъ здоровья которой зависитъ здоровье всѣхъ другихъ сторонъ, или свойствъ души. Основное положеше въ своемъ учеши о познаши (гносеолопя) Кирѣевскш выражаетъ такъ: «Тотъ смыслъ, которымъ человѣкъ понимаетъ Божественное, служить ему къ разумѣшю истины вообще» (II, 306). Другими словами, — «познаше реальности есть функщя Богопознашя».
Это чрезвычайной важности свойство познавательной способности души лежитъ въ основѣ гносеологическихъ построешй Кирѣевскаго и даетъ ключъ къ разумѣшю послѣднихъ. «Въ основной глубинѣ человѣческаго разума, въ самой природѣ его, заложена возможность сознашя его коренныхъ отношешй къ Богу» (II 322), т. е. къ вѣрѣ. Въра, Богопознаше — это есть глубокое таинственное единеше не только духа человѣка, но и всей его личности въ ея цѣльности съ Богомъ — этой высшей единственно истинной реальности.
Подобно этому и познаше реальности вторичной, тварной должно касаться не только одного разума, но и «всѣмъ существомъ своимъ въ его цѣломъ прюбгцаться реальности». Глубина познашя «овладѣше реальностью», той истиной, которая въ ней скрыта, совершается не однимъ умственнымъ познашемъ, но «свѣчешемъ смысла, его осуществлешемъ во внутреннемъ средоточш человѣка». Это возможно только въ цѣльности духа, собранности всѣхъ его силъ.
Но въ грѣхопадеши строй души поврежденъ, и хотя ущерблена также и вѣра и отодвинута вглубь души, но ей все же осталась присуща та сила, которая можетъ возстановить утерянную цельность духа и въ той мере, въ какой вера сохранилась во внутреннемъ средоточш духа, она восполняетъ естественную работу ума и «вразумляетъ умъ, что онъ отклонился отъ своей первоестественной цельности, и этимъ вразумлешемъ побуждаетъ къ возврагцешю на степень высшей деятельлости», т. е. подняться выше своего «естественнаго» состояшя. «Ибо православноверуюгцш знаетъ, что для цельности истины нужна цельность разума и искаше этой цельности составляетъ постоянную задачу его мышлешя» (II, 311) … «Такимъ образомъ, въ мышлеши веруюгцаго происходить двойная работа: следя за развитаемъ своего разумешя, онъ вместе съ темъ следить и за самымъ способомъ своего мышлешя» (II, 312) (контролируетъ правильность его деятельности), «постоянно стремясь возвысить разумъ до того уровня, на которомъ бы онъ могъ сочувствовать вере» (II, 312), и благодаря этому, поврежденность нашего ума по причине распада цельности восполняется темъ, что вносить въ нашъ духъ вера. Здесь нетъ места насилт надъ разумомъ, которое подрывало бы его свободу и творчесия силы, но возведете разума съ низшей ступени на высшую.
Познаше истины должно быть пребывашемъ въ истине, т. е. деломъ не одного лишь ума, а всей жизни. Знаше «живое» прюбретается по мере внутренняго стремлешя къ нравственной высоте и цельности и исчезаетъ вместе съ этимъ стремлешемъ, оставляя въ душе одну наружность своей формы». Такимъ образомъ, «духовное просвегцеше» въ противоположность логическому знашю связано съ нравственнымъ состояшемъ души и потому требуетъ подвига и нравственнаго напряжешя. «Его можно погасить въ себе, если не поддерживать постоянно того огня, которымъ оно загорелось» (II, 327). Одно лишь отвлеченное познаше влечетъ за собой «отрывъ отъ реальности» и обращаетъ самого человека въ «отвлеченное существо» (II, 305). Разрывъ съ реальностью начинается въ области веры: заболеваше духа, распадъ его силъ, отражается прежде всего въ области веры и вызываетъ какъ следсгае возникновеше «отвлеченнаго мышлешя». «Логическое мышлеше отделенное отъ другихъ познавательныхъ силъ, составляетъ естественный характеръ ума отпадшаго отъ своей цельности» (I, 276). Это отпадете разума вызываетъ и утерю высшей познавательной способности связанной съ вѣрой, и «естественный разумъ» неизбъжно опускается ниже своего первоестественнаго уровня».