Страница 24 из 31
Как объясняет блаженный Августин, сама благодать делает так, чтобы мы ее не отвергали:
Сия благодать, даруемая тайно сердцам человеческим по божественной щедрости, никаким жестоким сердцем не отвергается. Ибо она для того и дается, чтобы сперва было снято ожесточение сердца. Итак, когда Отец изнутри слышим и научает прийти к Сыну, то Он убирает сердце каменное и дает сердце плотяное, как обещал через проповедь пророка (Иез. 11,19). Так творит Он сынов обетования и сосуды милосердия, кои прежде уготовал к славе (О предопределении святых, гл. 8).
Итак, именно Бог, как уже неоднократно говорилось, сохраняет и утверждает нашу волю в добре. Ибо псалмопевец обращается не к своей свободной воле, а к Богу со словами: Утверди стопы мои в слове Твоем и не дай овладеть мною никакому беззаконию (Пс. 118:133).
Рассмотрим также, что говорит Бог через пророка: Я соблюл Себе семь тысяч человек, которые не преклонили колени перед Ваалом (3 Цар. 19:18; Рим. 11:4).
Слово Божие не говорит, что, мол, эти семь тысяч мужей хорошо воспользовались своей свободной волей и сами себя соблюли посреди великого развращения. Несомненно, они по своей воле, а не по какому-то внешнему принуждению остались верными Богу, однако Бог объявляет это не их заслугой, а Своим благодеянием. То же самое говорится в Ис. 1:9: Если бы Господь Саваоф не оставил нам небольшого остатка, то мы были бы то же, что Содом, уподобились бы Гоморре.
Пророк не говорит: если бы не нашлось среди нас людей, которые по своей свободной воле пожелали пребыть в вере и благочестии, но если бы Господь Саваоф не оставил нам небольшого остатка, указывая но то, что сохранение их в вере и благочестии есть дело милости Божией, без которой мы были бы то же, что Содом, уподобились бы Гоморре.
Наша уверенность в том, что Бог "сохранит нас от падения и поставит перед славою Своею непорочными в радости" (Иуда, 24), определяется тем, на кого мы на самом деле полагаемся в этом вопросе — на Бога или на самих себя. Ибо если я скажу "я не могу быть уверен в своей собственной вере и твердости", то тем самым заявлю, что считаю веру и твердость "своей собственной" и полагаюсь в вопросе ее сохранения на себя, а не на Бога. Такая позиция была бы проявлением того неосознанного пелагианства, к которому мы все склонны по природе. Отцы II Аравсийского собора были особенно озабочены тем, чтобы сохранить нас от этого заблуждения: Никто не имеет ничего своего, кроме обмана и греха. Если что, однако, имеет человек истинного и праведного, это происходит от того источника, которого должны мы жаждать в сей пустыни, чтобы от него словно некими каплями орошаемые, не ослабли в пути (Канон 22).
Вера и твердость является Божиим даром; потому что вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него (Флп. 1:29), как получивший от Господа милость быть Ему верным (1 Кор. 7:25), и как безмерно величие могущества Его в нас, верующих по действию державной силы Его (Еф. 1:19).
Бог производит нашу веру, удивительным образом действуя в сердцах наших, чтобы мы уверовали (бл. Августин. О предопределении святых, гл. 2). В разрешении этого вопроса возникли затруднения, связанные со свободной волей человека; но победила благодать Божия: и нельзя было прийти к чему-либо еще, кроме как к тому, чтобы понять прозрачнейшую истину, сказанную Апостолом: "Ибо кто отличает тебя? Что имеешь, чего бы не получил? Если же получил, что хвалишься, как будто не получил?" (1 Кор. 4, 7). Мученик Киприан также, желая показать это, все заключил в одном заголовке, говоря: "Ни в чем не следует хвалиться, поскольку ничто не является нашим" (К Квирину, кн. 3, гл. 4). Вот почему я ранее сказал, что этим свидетельством Апостола также я сам был обличен, в особенности когда мудрствовал об этом деле иначе, нежели мне открыл Бог в разрешении этого вопроса в письме, как я сказал, к епископу Симплициану. Итак, данное свидетельство Апостола, сказавшего для смирения человеческой гордости: "Что имеешь, чего бы не получил?" — не позволяет кому-либо из верных сказать: "Имею веру, которую не получил". Потому что спесивость этого ответа совершенно подавляется Апостольскими словами (Там же, гл. 4).
Или, если Бог не творит желающих из нехотящих, зачем Церковь молится по заповеди Господней за своих преследователей (Мат. 5, 44)? Ибо святой Киприан так хотел понимать даже те слова: "Да будет воля твоя и на земле, как на небе" (Мат. 6, 10), то есть, как среди уже уверовавших, которые словно небо, так и среди неверующих, которые из-за этого еще земля. Итак, почему мы молимся за не хотящих уверовать, кроме как из-за того, что Бог в них производит и само желание (Фил. 2, 13)? Об Иудеях определенно молится Апостол: "Братия, желание сердца моего и молитва к Богу об Израиле во спасение" (Рим. 10, 1). Так зачем он молится за неверующих, если не затем, чтобы уверовали? (Там же, гл. 8).
Как еще говорит Аравсийский собор: Является Божиим даром, когда мы право мыслим и стопы наши от лжи и неправды удерживаем; ибо сколько раз мы делаем добро, столько раз Бог с нами и в нас творит, чтобы мы творили (Канон 9).
Ибо является твердым и кафолическим то, что во всяком благе, коего главой является вера, нас, еще нехотящих, предваряет божественное милосердие, чтобы мы хотели, присутствует в нас, когда хотим, последует также, чтобы в вере устояли, как Давид пророк говорит: Бог мой, милующий меня, предварит меня (Пс 58, 11); и в другом месте: И истина Моя и милость Моя с ним, и Моим именем возвысится рог его (Пс 88, 25). Подобно и блаженный Павел говорит: кто дал Ему наперед, чтобы Он должен был воздать? (Рим 11, 35) (Заключение деяний II Аравсийского собора, составленное Цезарием, епископом Арелатским).
Таким образом, если я буду "не уверен в своей собственной вере и твердости", то отнюдь не проявлю смирения перед Богом, но, напротив, предамся нелепому самомнению. Представим себе человека, который говорит: "Боюсь и трепещу, что мне не хватит средств на приобретение острова в Тихом Океане!" Решим ли мы, что этот человек смиренно исповедует свою нищету? Напротив, он нескромно похваляется огромным богатством! Фактически, этот скромник утверждает, что его средства соизмеримы с теми, на которые можно купить целый остров. Если я говорю: "боюсь, хватит ли у меня веры и твердости, чтобы претерпеть до конца", — я тем самым претендую на то, что для меня, в принципе, вполне возможно самому сохранить себя в спасении. Самоупование, даже когда оно облачается в маску подчеркнутого и демонстративного смирения, всегда ведет к краху.
Кто надеется на себя, тот глуп (Притч. 28:26). Так говорит Господь: проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорою (Иер. 17:5).
Более того, лично мне кажется проявлением крайнего непочтения к Богу заявлять Ему: "я еще могу отпасть по своей свободной воле". Если бы Ваша жена сказала Вам: "У меня свобода воли, я еще могу от тебя уйти", или Ваш ребенок заявил, что еще может, по своей свободной воле, от Вас отречься, порадовало бы Вас таковое их смирение? Как же можно говорить такое Богу? Будет ли правильно вместо того, чтобы со смиренной благодарностью принимать Божии обетования, заявлять в лицо Богу, что, может быть, ничего у Него и не выйдет, и слово Его окажется ложным, из-за того, что мы со своей "свободной" волей можем Ему противостать? Неужели Бог совсем упустил это из виду, когда давал Свои обетования? Кто лучше знает, отпадем мы или нет — мы или Бог? Если Он говорит: Овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их, и они идут за Мною. И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей. Отец Мой, Который дал Мне их, больше всех; и никто не может похитить их из руки Отца Моего. Я и Отец — одно (Ин. 10:27-30), то может ли Он лгать или ошибаться? Господь говорит, что Его овцы не погибнут вовек, и представляет порукой тому Божие всемогущество: то, что овцы даны Ему Отцом, по Его замыслу и воле, то, что Он Сам, Иисус Христос, есть всемогущий Бог, то, что Он есть Пастырь добрый и полагает за них жизнь (Ин. 10:11). Невозможно дать более твердого обетования.