Страница 18 из 20
Сергия, которые в нем напечатаны, чтобы получить впечатление о значительности, глубине его работы и его влиянии. А к статьям надо еще прибавить Праздничные письма - проповеди (их в моей коллекции документов Движения 31). Достаточно просмотреть фотографические альбомы Движения, чтобы увидеть о. Сергия, окруженного парижанами, пражанами, рижанами, ревельцами, выборжцами и т.д. Поистине он был протоиереем всей Европы, как назвал его митрополит Евлогий. После путешествия на Валаам (1930 г.) о. Сергий очень полюбил тишину этого монастыря и неоднократно уезжал туда для литературной и духовной работы. А в 1939 г., отправившись туда, он уже не смог вернуться в Западную Европу. В Сочельник 1940 года о. Сергий вместе с братией монастыря был эвакуирован в Финляндию и сначала жил во временном помещении монастыря, а потом, чтобы не обременять братию, переехал в Гельсингфорс, откуда перебрался в Братиславу к своему сыну Феодосию Сергеевичу. Там о. Сергий провел последние годы своей жизни, очень тяготясь тем, что жить ему пришлось в трех километрах от церкви, которую он по крайней слабости не мог посещать. Незадолго перед смертью он написал своим друзьям и сопастырям большое письмо, которое мы и печатаем ниже, ибо оно лучше всякой биографии творит вечную память дорогому почившему. Статья впервые была опубликована в журнале РСХД. 1947. № 8 ^ "Буря и натиск" ^
Мой отклик
Как я сделался православным пастырем и о моем пастырстве в Русском студенческом христианском движении (Ко дню 50-летия моего священства) Узнав, что мои братья-сопастыри, мои духовные друзья и чада хотят устроить собрание по поводу исполнившегося 50-летия моего священства, хотят собраться для общей молитвы о моем недостоинстве и друг о друге, я очень обрадовался и мне хочется, хотя и заочно, откликнуться на это молитвенное собрание и вместе с моими друзьями и любящими меня пережить этот мой достопамятный для меня юбилей. Только теперь я начинаю понимать, что пережить 50 лет священства - дело нешуточное. До сих пор я этого не понимал и не задумывался над этим. Только теперь я чувствую, что я взобрался на вершину какой-то огромной горы, восхождение на которую произошло для меня совершенно незаметно, как обычное будничное дело, на самом деле, далеко не так. И я чувствую себя сейчас похожим на того полководца, который, взойдя на верх неприступной крепости, говорил своим друзьям и товарищам: "Посмотрите, братцы, куда мы забрались! К самому престолу Божию! Как это мы сумели! Какую высоту, какие твердыни преодолели!" А как все, казалось, совершалось незаметно! Ходил на уроки, служил обедни и всенощные и вдруг оказался перед престолом Божиим и должен посмотреть Богу в глаза! "Страшно впасть в руки Бога Живаго"! А много ли я об этом задумывался?! Что теперь скажем? Какой отчет отдадим?
Ведь мы добрались до самого престола Божия! Что скажем? Господи, прости? Господи, помилуй? Но не мало ли этого? А ведь шли день за днем, как будто по ровному месту, ничего не замечая... День за днем, день за днем... Достаточно ли было этого?! Господи, прости и помилуй. "Страшно впасть в руки Бога Живаго". Прости нас, Господи! Не осуди. Не осуди за все наши немощи, за всю нашу распущенность, за все наше равнодушие! За всю нашу леность. И, особенно, за все это наше проклятое равнодушие, за отсутствие горения, за неряшливость, за непонимание куда мы идем, за непонимание высоты и ответственности нашего положения, за жизнь "спустя рукава"! О, Господи, голова кружится перед высотою величествия Твоего! Дай мне хотя бы в эти последние дни моей жизни почувствовать на какой высоте я стою, и какая ответственность лежит на мне, и что ожидают меня святые и праведники, ангелы и архангелы, и Господь Вседержитель во всей славе Святой Троицы. А я, холодный, пустой и равнодушный вступаю в область этой невыразимой славы до которой добрался, сам того не замечая, не ценя этого, куда я иду, к чему приближаюсь, кому буду отдавать отчет за свои дела. Только теперь я вижу, что пережил 50 лет священства. А переживая их, я этого не чувствовал. Братья-сопастыри! Отдаете ли вы себе ясный, сознательный отчет в своем положении? Где вы стоите? Перед кем? Что вы совершаете? Что вас ожидает?
Я радуюсь, если отдаете. А я, грешный, не отдаю. "Страшно впасть в руки Бога Живаго", - сказал даже великий Апостол языков. А я этого никогда себе не говорил. Слова, может быть, и говорил, но не переживал их, как должно. И вот теперь, с высоты 50-ти лет моего священства открывается передо мною весь пройденный путь моего священства. И не только путь священства, но и тот путь, которым я пришел к священству, не принадлежа по происхождению к духовному званию. Я происхожу из небогатой и глубоко религиозной купеческой семьи маленького уездного города. И вот мне вспоминается неизгладимая картина. Моя мать лежит в гробу в нашем маленьком домике, крытом соломой, из трех небольших комнат. Гроб ее стоит в святом углу под иконами и окружен толпой плачущих женщин. Я, двухлетний ребенок, на руках какой-то женщины, вижу лежащую в гробу фигуру матери и понимаю, что это мать, но почему она лежит на столе в гробу - не понимаю. Вспоминается и другой момент в том же маленьком доме. Масса веселых гостей. Молодая, красивая, нарядная дама входит со двора в комнату, подходит ко мне и с приветливой улыбкой протягивает мне большое, красивое яблоко. Я отворачиваюсь от нее и прячусь за сундук. С тех пор образ моей умершей матери для меня навсегда ассоциировался с образом Богоматери, а образ Иисуса Христа - с образом моего младшего брата, от родов которого скончалась моя мать, который и сам скоро умер.
Прекрасная дама, подарившая мне яблоко, оказалось моей мачехой, с которой мы потом были очень дружны, на коленях которой я засыпал за чайным столом, которая возилась со мной в моих частых болезнях и стала для меня почти родной матерью. Отец научил меня молиться, любить церковь и церковное пение. Благодаря отцу церковь и праздники, особенно, Рождество и Пасха занимали в нашей домашней жизни центральное место, явились ее главным содержанием и воспитывающим элементом. Каждую субботу я ходил с отцом ко всенощной и полюбил церковное пение. Без наставлений и поучений церковь овладела моею душою. Старшая сестра научила меня в свое время читать и писать. Старушка хозяйка, у которой мы жили потом на квартире, приучила меня читать ей и любить "Родное слово" Ушинского. Рождественские Святки и Пасха проходили радостно и весело. Христославы принимались с любовью и приветливо, награждались щедро и были любимым и единственным рождественским развлечением. Семи лет меня отдали в школу к старому николаевскому солдату - Павлу Даниловичу. Девяти лет отдали в приготовительный класс Духовного училища не потому, что хотели сделать из меня священника, а потому что другой школы в нашем городе тогда не было. Когда через три года у нас открылась прогимназия, меня приняли туда без экзамена во 2-ой класс. Учитель приготовительного класса навсегда остался в моей памяти любимым учителем.
Он весь отдавался работе с нами. У него была прекрасно подобранная классная библиотека, и он руководил нашим чтением. Его странностью было то, что он курил в классе. Начавшаяся русско-турецкая война захватила все наше внимание. Мы все были большие патриоты и славянофилы. Император Александр II был нашим кумиром. Генералы Гурко, Скобелев и другие приводили нас в восторг. Мы провожали на фронт уходившие из нашего города партии солдат, носили подарки раненым - кисеты с табаком и папиросы, смотрели на пленных турок, которых наши базарные торговки жалостливо кормили хлебом и арбузами. В прогимназию меня приняли во 2-й класс без экзамена. Из училища я ушел без сожаления, но с некоторыми преподавателями сохранил связь на всю жизнь, и они приезжали ко мне в гости, когда я был уже протоиереем. После бурсы, учение в прогимназии показалось мне легким и веселым. Нам повезло особенно на преподавателей математики - интересных и талантливых. Наступил жуткий 81-й год. Я был в 3-м классе. В воскресенье 1 марта, часа в 4 приходит гимназический сторож. Плачет. Что такое? - Царя убили в Петербурге. - Как, царя, освободителя крестьян и славян? Бегу в собор, который был рядом с нашей квартирой. Собор переполнен народом. Плачут. Протоиерей говорит проповедь и сам плачет. Жутко стало. Гимназисты стоят на своем месте. Той же осенью в гимназии был литературный вечер, посвященный царю-освободителю.