О странниках земли Русcкой

И он снова затянул псалом. Монастырь звонил к вечерне, раздались вдалеке первые выстрелы.

- Что же, и вы будете птичек бить? - справился монах.

- Нет, не буду, - признался я, - я больше чтобы подремать сюда пришел.

- Оно и лучше, - продолжал монах, - грех убивать птиц Божиих. Вот, слава Богу, четыре года брожу по свету и сколько хвалы Богу от птиц бессловесных слышал! Какая это радость, когда птицы Богу славу поют, мы так не умеем. Враз запевают, как видят зарю, ах, хороши вы, птицы Божьи! Хороши цветы лесные, какая радость-то на свете!

Лицо его просияло, он забыл об удочке и, истово крестясь, глядел на низкие лучи солнца. Кряхтя и хлопая, пронеслась утка, плеснула в омуте рыба, слегка качаясь, дрогнул камыш. Я глядел на монаха, и мне открывался радостный и светлый подвиг странничества.

Вечером за уютом чая в игуменской келье мне рассказывал отец архимандрит Анастасий о виденном мною иноке Порфирии, который странствует уже четыре года и взял у него благословение на посещение Валаама. "Он очень радостен и весьма утешителен", - закончил свой рассказ отец архимандрит.

Таковы радостные и скорбные лики странников Святой Руси. Но как смотрит на их подвиг Церковь? Доселе еще не сплетен венец церковных песнопений подвигу странническому. Воспеты не добровольные странники, а те, кто, подобно святым апостолам, шли ради благовестия слова Божия по весям и градам, или те, кто, как исповедники VII века, вынуждены были скитаться из страны в страну, из града в град из-за преследования их правительством. Но о странниках ради собственно странничества молчат церковные песнопения. Круг богослужебный для них закрыт, а раз закрыты для них слова молитв, этот подвиг еще не слит с Небесной Церковью, он проходит у ее ограды. Великих странников Фиваиды церковные песни восхваляют за их отчужденность от мира, за их подвиги нищеты и изнурения плоти, но молчат об их беспрерывных скитаниях по дебрям и скалам пустыни.

XVIII и XIX века подвели к Церкви и этот подвиг, впервые в другие подвиги как обязательный входит подвиг страннический, и ряд чтимых Церковью рабов Божиих проходит, раньше чем просиять как Христа ради юродивые или преподобные, странствие и связанные с ним трудности и скорби. Так, знаменитый отшельник троекуровский странствовал долгое время, пока не услышал голос "Живи на одном месте". Иоанн, Срезневский подвижник, был также странником, Герман Валаамский странствует по тайге Сибири.

Подвижницы вроде Марьи Петровны Протасьевой и Агафьи Симеоновны Мельгуновой также сперва были странницами. Основатель Зосимовой пустыни схимонах Зосима и основатель пустыни "Белые берега" схимонах Симеон прежде их поступления в монастырь были Христа ради странниками. Наконец, знаменитые юродивые: Ксения Петербургская, Иван Яковлевич Корейша и духовный друг малоярославецкого игумена Антония Путилова Емельян также проходили этот подвиг. Составленные в их честь духовные стихи воспевают их странствия. И если Господу угодно будет прославить их на земле как своих угодников, эти стихи перейдут в церковные песнопения, освятив великие их подвиги и подняв подвиг странничества на высоту святости.

СТРАННОПРИИМЦЫ

В начале XIX века возродился в России с особой силой древний подвиг странничества. История русского подвижничества знает ряд лиц, посвятивших всю свою жизнь кормлению скитальцев. Как древний странноприимец Самсоний, эти люди сами раньше были странниками, сами скитались ради Господа без крова, пока внутренний голос не призвал их к иному подвигу.

Самая значительная из странноприимиц была Матрена Наумовна Попова, жительница города Задонска, где она устроила огромную гостиницу для странников. Подвиг Матрены Наумовны был трудный: она является не только носительницей идеи странничества, но и мученицей за странников. Она часто сидела в тюрьмах за то, что заступалась за беспаспортных странников; ее избивали жандармы, обвиняя в покровительстве запрещенному властями подвигу юродивых. Юность Матрены Наумовны протекала среди странствий по Святой Руси, где она встречала ряд замечательных странников, в числе их знаменитого Даниила, который благословил ее создать у себя на родине странноприимницу. Но не сразу удалось Матрене Наумовне исполнить волю старца. Ряд лет она проводит, собирая на странноприимницу. Ее грабят и избивают разбойники. В холерный 1831 год она сбережения тратила на борьбу с болезнью, сама ухаживая за холерными, во множестве лежащими на улицах Задонска. Наконец в сороковых годах ей удалось по особой Божьей милости достать денег и устроить странноприимницу, и она, наслаждаясь успокоением в ней странников, через пять лет отошла ко Господу.

Из других замечательных страннолюбцев выделялись: Василий Григорьевич Горбыч, отдавший все имение свое на питание нищих, отчего много терпел он от своей семьи; странноприимец курский иеромонах Никон, подвизавшийся в XVIII веке; воронежская странноприимица Евфросиния, принимавшая скитальцев в своем маленьком домике в Воронежской губернии. Их жизнеописания хранят скорбные строки гонений мира из-за любви к "странным мира сего". Интересно отметить, что все без исключения великие странноприимцы, будучи людьми бедными, не только делились своей скудостью со странниками, но отдавали им последнее свое имущество.

Недалеко от Иверских ворот в сторону Тверской в одном из больших многоэтажных домов жила Анна Сергеевна Тимофеева. Жила она в полуподвальном этаже, занимая шесть больших комнат, большую кухню, чулан на черной лестнице. Все ее комнаты и теплый чулан бывали обычно переполнены рабами Божиими, юродивыми, странниками, какими-то монашками, пришедшими за сбором в Москву, приезжими священниками и бесприютными мальчишками. В этих комнатах, благоухающих кипарисом и сухими травами, почти каждый день слышались новые повести о чудесах, рассказы о знамениях Божиих, крик юродивых и пение старинных духовных стихов. Казалось, что воскресла древняя Русь и явилась там, под сводами суетного многоэтажного дома, чтобы напомнить нам о древних подвигах, ушедших в глубь веков.

В 1916 году, зимою, почти накануне революции, мне удалось побывать в этом своеобразном доме. Туда меня свел один из монахов Пантелеймоновой часовни. Был ранний вечер, шумела Тверская, брызги снега горели в лучах фонарей; крик извозчиков, гул автомобилей, блеск витрин и звон трамваев опаляли душу своей нестройной суетой. Прошли скользкие ступени темной лестницы. Запах терпких трав обдал нас. В кухне за столом сидели какие-то люди и пили чай, молча крестясь перед дымными чашками. В углу с радостной улыбкой на коленях стоял юродивый Гриша, мой давний знакомый. Он, видя меня, щелкнул пальцами и закричал. Из соседней комнаты неслись сдержанные голоса.

- Где хозяйка? - справился мой спутник.

- Вот, мой отец, вот я, - весело сказала круглая старушка, выходя из-за какого-то шкафчика. Она поправляла слегка сбитый белый чепец, ее большие голубые глаза смотрели вопросительно и приветливо. - Батюшка ты мой, да ведь это ты моего голубчика-то сюда привел! Встречала тебя, друг мой, и у Пантелеймона, как владыка Федор служил, видывала у Владычицы Царицы Небесной Иверской, вечор, как подымали Ее, заметила... Прошу к нашему шалашу, гостем будешь.

Она повела меня в другую комнату, где у круглого уютного стола сидел высокий странник Иван Родионов, старик с черными насупленными бровями. Возле него три или четыре рабы Божиих, низенькие старушки с одинаковыми лицами, в одинаковых черных платочках. "Ты, отец, продолжай повесть-то, - обратилась к страннику хозяйка, - и мы послушаем". Странник начал повесть. Он говорил о своих странствиях, он переносил нас на пути и дороги Руси, он говорил о грозных крестах и знамениях, о святых рабах Божиих, о таинственном звоне похоронном, что ночью пронесся по Кремлю, об ужасе конца мира, о святости подвига страннического. Лилась его речь, образная, неуловимая, а в соседней комнате кто-то шумно спорил, юродивый весело смеялся чистым детским смехом, трещали лампады, вспыхивая у киота, пели в щелях сверчки. Принесли ужин: большую миску, наполненную ухой из осетрины, нарезанные куски хлеба. Помолясь, молча поужинали и снова стали говорить о чудесах и знамениях, о старцах и святых. Шли часы, пора было покидать странноприимный дом. Когда я выходил на лестницу, до меня донеслись звуки песни или молитвы. В ней говорилось о человеке Божием Алексии, о радости пустыни, о кринах сельных, о грядущем по полям и лугам Христе... И под звуки этой песни я ушел из тихого мира в суету ночной Москвы.