Страница 10 из 12
Мне удалось обнаружить в секретном ящике рамы с иконы Богоматери, присланной иноку Парфению Киевскому императрицей Марией Александровной, письмо государыни, где она просит его помолиться о почившем в Бозе великом старце Федоре Кузьмиче. Лично я склонен согласиться с легендой таганрогской, передающей, что Федор Кузьмич был любимым лакеем императора Александра I Василием, который был особенно близок к императору, проделал с ним Парижский поход и сопровождал его во всех многочисленных путешествиях. Легенда говорит, что перед смертью государь подозвал к себе Василия и просил его подъять подвиг страннический, чтобы искупить его грех отцеубийства. Василий будто бы поклялся государю исполнить его последнюю волю. Любопытно, что журналы придворные и гофурьерские, столь подробно перечисляющие всех, кто сопровождал тело императора Александра I, молчат о Василии.
В мемуарах Тарасова вскользь сказано, что Василий отошел от двора в день смерти Александра I. Но кто бы ни был Федор Кузьмич, был ли он император Александр I или кто-нибудь другой, он явил нам ярко подвиг забвения прошлого. Старец остается таинственным до конца, и напрасно пытаемся мы сорвать завесу с его имени. Оно отвергнуто им вместе с прошлым, быть может, греховным и темным, и нам сияет его лик, связанный с его новым именем, в ярких лучах святости и подвига.
Он увлекался путешествиями, бредил Крузенштерном и Куком и стремился в Африку или на Ледовитый океан, в те полуденные, душные или холодные страны, о которых с таким увлечением писал аббат де ля Порт. Черты его переданы нам Кипренским. Он изобразил в профиль его нежный овал, кудри, удивленные брови над продолговатыми глазами. Мечтам его суждено было осуществиться. Знаменитый Федор Николаевич Толстой устроил его поездку с Крузенштерном вокруг света, ту поездку, которая прославила Крузенштерна и оставила много анекдотов о Федоре Николаевиче Толстом, который получил после нее прозвище "Американца".
Шишковский из этой поездки не вернулся. Во время одной из остановок на Антильских островах он исчез, бежав с корабля на шлюпке. Что побудило бежать его, неизвестно. Говорят, что он сильно кутил в каком-то порту, соблазнил итальянку, любовницу старшего офицера брига, и боялся его ярости. Иные предполагали, что причиной его бегства была личная ссора с Крузенштерном, но все это предположения, и адмирал послал его дяде весьма обстоятельное письмо, где передал только факт побега Ивана Шишковского.
Прошло много лет. В Нижегородской губернии появился странник, носил вериги, ходил зимой босым. Прадед мой Павел Карлович Линнеман, встречавший Шишковского у тестя своего Степана Черепова в Петербурге, узнал странника и обратился к нему с приветствием. Но странник стал резко отрицать свою связь с Шишковским и назвал себя Иваном Петровичем Ивановым, вольноотпущенным графа Шереметева, причем показал моему прадеду соответствующий билет.
Об этом же страннике ходили слухи, что он один из князей Волконских, бежавший из дома в странствия. Этот Волконский с детства был склонен к странничеству. Он бежал на Соловки, куда прибыл вместе с паломниками и откуда был доставлен опекуну своему князю Петру Михайловичу настоятелем монастыря. В возрасте двадцати одного года он исчез неизвестно куда из Пажеского корпуса, где он воспитывался. Странствия Ивана Петровича Иванова закончились на Урале. Он умер в одной из пещер у города Златоуста, оставив записку, в которой говорит: "Я был и прошлое оставил, приняв иное имя, новую жизнь составил. Кто бы ты ни был, странник, помолись за меня, безымянного, Господу поклонись". Его тело нашел один из миссионеров Востока арх. Иоанн Мельников.
В 1917 году я встретил по пути на Украину одного из таких странников. Он называл себя Петром, был уже пожилой человек с кудрявыми волосами, с чуть пробивающейся сединой. Он переходил из города в город, из деревни в деревню и непрестанно славословил Господа, творя вслух молитву Иисусову. Беседуя с ним, я как-то коснулся перемены имени при постриге. "А ты знаешь, ведь и я переменил имя свое", - казал мне странник. "Как же это вы, да и для чего?" - спросил я. "Силою имени Бога, знаю молитву наречения имен: "Даждь, Господи, пребыть имени Твоему святому на небе". Вот и я, силою имени Господа, сподобился призвать к себе другое имя. Мирское отдал миру, оплакал и погреб, а странническое принял. И не самовольно я переменил имя. Старец Геронтий благословил меня на это, говоря: "Смирением и слезами покаяния приобщись к новому имени"...
Из воспоминаний ранней юности одно воспоминание особенно тревожит мои думы. Была весна. Шла Вербная всенощная. Яркие весенние звезды отражались в залитых голубыми лучами крышах домов. Свежий топот и гул экипажей сливался с проснувшимся ароматом тополей. У входа в главный храм Марфо-Мариинской обители толпились нищие, странники, перемешанные с гимназистами и студентами. Говор и смех, тягучие просьбы о милостыне Все, освещенное трепещущими восковыми свечами, говорило о радости весенней, о преддверии Светлого праздника. Войти в залитую огнями церковь было невозможно. Издали доносились всплески хора, возгласы священника и диакона, и они казались особенно праздничными и тянули к себе душу.
Рядом со мною стояла нищенка. Она была одета в синее широкое платье. Черный с белым платок закрывал ее до половины, в руках вместо вербы была палка с прилепленным огарком. Но, несмотря на это, по лицу ее, особенно по рукам, можно было догадаться, что она из иного мира и не принадлежит к этим тягучим припадающим нищим. Лицо ее было очень правильно. Помню изгибы бровей и твердый рот, сосредоточенно сомкнутый. Глаз ее я не заметил: они были закрыты длинными темными ресницами. Руки, очень красивые, маленькие, с острыми и слишком узенькими пальцами, лежали на палке. Она кланялась и изредка, не поднимая ресниц, протягивала руку. Я с изумлением замечал, что никто особенно не обращал на нее внимания. Удивленно вскинут глаза проходящие мимо, положат что-то в протянутую руку и сольются с толкотней храма.
Кончилась всенощная. В глубине внутреннего двора сквозь талый, еще не исчезнувший снег пробираюсь к калитке. Меня ведет какая-то монахиня, беспрестанно повествующая о прелести обительской жизни. У келлий слышу какой-то заглушенный разговор, долетают французские фразы, разговор прерывается. Кто-то догоняет меня. Оглянулся. Вижу двух женщин в черных платках. Когда свет фонаря осветил их, я узнал одну из них. Это была нищая, которую я видел на паперти Марфо-Мариинского храма. Улица была пуста. Где-то далеко раздавался звон. Женщина почти земно поклонилась нищей и, поцеловав ей руку, возвратилась обратно, а та быстро прошла мимо меня и скрылась в одном из подъездов соседнего дома. Я не узнал, кто была эта нищая, да и не искал узнать ее. Мне было достаточно тех таинственных бликов, которым свидетелем я был. И теперь, когда думаю я о подвиге скидывания имени, о таинственных старцах и странниках, населяющих Русь, мне кажется, что и я видел такую странницу под маской нищенства, несущую светлый подвиг отрицания былой греховной жизни.
СТРАННИКИ И ЦЕРКОВЬ
Недалеко от Путивля, у Монастырских мельниц, там, где Сейм поворачивает к югу, есть затоны, покрытые водяными цветами и особыми розовыми зарослями. У этих затонов всегда во множестве гнездятся водяные птицы: утки, бекасы, чайки и чирки. Туда стремятся к вечерним и утренним зорям охотники, и тишина вод часто бывает нарушена ружейными выстрелами. Как-то летом 1916 года мои друзья, следуя обычаю тех мест, решили поохотиться у Монастырских мельниц. С ними отправился и я, больше ради пристойности, чем по желанию, неся тяжелую двустволку и неудобный ягдташ. Дичи не было. Жара спадала. Вода лениво колыхала крупные белые цветы, блестя изумрудом на чашечках путаных розоватых трав. Звенели стрекозы, отдаленным гулом звучала мельница. Трава колебалась тихо, словно зелеными волнами набегая на меня и обдавая горьким ароматом полыни.
Я дремал, забыв о ружье, о птицах, бездумно отдаваясь тихим всплескам реки и аромату ветра, когда услышал какую-то песню. Я вздрогнул. Напротив меня сидел в черной ряске монах, удил рыбу и пел духовную песню "О Егории храбром и змии". Лицо его было в мелких морщинах, с узкими добродушными глазами, с бородой седой, длинной, с волосами, закрученными в пучок, перевязанный веревочкой.
Монах мне показался необычным; я раньше не замечал его среди путивльских братии, и мне захотелось заговорить с ним.
- Вы откуда изволите быть, батюшка? - спросил я.
- Странник я, - как-то вбок глядя, отвечал монах, - я видел вас сегодня у заутрени, а вот где готовил Господь свидеться.