Страница 60 из 63
И опять Валаамъ со священной силой благословляетъ Израиля. Въ „Воскресеніи“ не смогъ благословить Валака, а во „Власти тьмы“ вмѣсто проклятія изрекъ величайшую хвалу народу, благословенному Богомъ тѣмъ благословеніемъ, о которомъ сказалъ Тютчевъ:
Удрученный ношей крестной Всю тебя, земля родная, Въ рабскомъ видѣ Царь небесный Исходилъ, благословляя...
VIII.
„Въ это время случилась война въ Россіи. И русскіе стали во имя христіанской любви убивать своихъ братьевъ. Не думать объ этомъ нельзя было. Не видѣть, что убійство есть зло, противное самымъ первымъ основамъ вѣры, нельзя было. А вмѣстѣсъ тѣмъ въ церквахъ молились объ успѣхѣ нашего оружія, и учители вѣры признавали это убійство дѣломъ, вытекающимъ изъ вѣры. И не только эти убійства на войнѣ, но во время тѣхъ смутъ, которыя послѣдовали за войной, я видѣлъ чиновъ Церкви, учителей ея, монаховъ, схимниковъ, которые одобряли убійство заблудшихъ, безпомощныхъ юношей. И я обратилъ вниманіе на все то, что дѣлается людьми, исповѣдующими христіанство, и ужаснулся“.
Ужасъ Толстого передъ войной и передъ всякимъ убійствомъ,
240
передъ всякимъ пролитіемъ хотя бы даже и очень повинной, но теплой человѣческой крови — самый праведный ужасъ въ Толстомъ. И ничто, мнѣ кажется, не снискало Толстому столько симпатій въ Россіи, ничто не приковало къ нему сочувственнаго вниманія во всѣхъ концахъ свѣта, какъ этотъ искренній и стихійный протестъ противъ пролитія крови. Въ самой Природѣ заложенъ ужасъ убійства. Сама земля, какъ одушевленное существо, боится его и оскверняется имъ. „Голосъ крови брата твоего вопіетъ ко Мнѣ отъ земли, — говоритъ Господь Каину. — И нынѣ проклятъ ты отъ земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего отъ руки твоей“ (Быт. IV, 10—12). Дядя Ерошка, несмотря на свою „охотницкую“ практику, крови проливать даромъ не любитъ, и при видѣ ея лицо его дѣлается строгимъ и грустнымъ.
Но Толстой не остается при этомъ природномъ, инстинктивномъ ужасѣ передъ кровью. Онъ самое чувство свое опутываетъ Нехлюдовской идеологіей, и тутъ начинается упорная ложь. Работая пфулевскимъ умомъ, онъ создаетъ цѣлую систему жизнепониманія, можно сказать полярнаго христіанству, и уже на почвѣ этого жизнепониманія критикуетъ историческое отношеніе христіанства къ войнамъ. И священный огонь возмущенія первобытной человѣческой природы противъ грѣховнаго состоянія міра, во злѣ лежащаго, переходитъ въ Толстомъ, при благосклонномъ участіи Нехлюдова, въ озлобленіе умственно-разсудочной борьбы, и все, что было прекраснаго и истиннаго въ первоначальномъ протестѣ его, гаснетъ въ умствованіяхъ сомнительнаго свойства и доказательствахъ чрезвычайно натянутыхъ и искусственныхъ.
Въ „Оправданіи добра“, въ главѣ „Смыслъ войны“, и особенно въ „Трехъ разговорахъ“ Соловьевъ даетъ уничтожающую критику толстовскихъ „умствованій“ о войнѣ. Врядъ ли что-нибудь можно прибавить къ критикѣ Соловьева въ смыслѣчисто-логическихъ соображеній. Противъ мнимой „логики“ князя (Нехлюдова), въ себѣ неувѣреннаго, путающегося, Соловьевымъ выдвигаются аргументы такого безспорнаго и, главное, объективнаго характера, что всякій, кто взвѣситъ безпристрастно Толстовскіе pro и Соловьевскіе contra, долженъ видѣть, что въ сферѣ логическихъ аргументовъ Толстой совершенно побитъ и ничего не могъ бы отвѣтить и (фактически) не отвѣтилъ, — хотя имѣлъ возможность и долженъ былъ отвѣтить, — на Соловьевскую критику.
241
Но я не хочу входить въ объективное разсмотрѣніе вопроса объ отношеніи христіанства къ войнѣ. Я изслѣдую столкновеніе двухъ сознаній въ самомъ Толстомъ, и въ вопросѣ о войнѣ, такъ же какъ и во всѣхъ другихъ вопросахъ, мнѣважно не то, насколько слабы и бездоказательны Нехлюдовскія воззрѣнія Толстого, взятыя сами по себѣ, а то, насколько глубоко и радикально отвергаются они вторымъ художественнымъ разумомъ самого Толстого.
Нехлюдовъ использовалъ по-своему стихійное возмущеніе дяди Ерошки противъ пролитія крови. Праведный ужасъ Толстого Нехлюдовъ отливаетъ въ форму схоластическихъ силлогизмовъ и превращаетъ ихъ въ самый сильный свой аргументъ противъ Церкви. Не чудовищное явленіе войны уже занимаетъ Толстого, а хорошій козырь въ затѣянной борьбѣпротивъ православія. Ужасъ его не ужасъ святого передъ зломъ жизни, а ужасъ геометра передъ сложностью и геометрической неправильностью реальнаго безконечно-сложнаго узора жизни. Ужасаетъ Нехлюдова не война, какъ реальное явленіе, а невыводимость и раціональная несоединимость войны съ тѣми искусственными и надуманными основоположеніями, въ добровольномъ плѣну у которыхъ находится его неповоротливый пфулевскій умъ. И какъ Пфуль въ озлобленіи своего разсудочнаго фанатизма не хочетъ считаться съ действительностью и реальныя войны объявляетъ фантастикой и небытіемъ, потому что онѣ не согласуются съ выдуманными имъ тактическими схемами, — такъ и Толстой рѣшительно отвертывается отъ реальной жизни съ неминуемыми войнами и весь уходитъ въ безпредметное постулированіечего-то абсолютно-неопредѣленнаго во имя своей нехлюдовской схемы. Реальная жизнь, метафизически отрицаемая имъ, превращается въ лишенную всякаго смысла и всякаго истиннаго бытія нелѣпость или, говоря другимъ языкомъ, въ меонъ.
Въ этомъ пунктѣ сходятся, какъ это ни странно, гносеологическая алгебра кантіанства съ моралистической ариѳметикой Толстого, и Толстой-Нехлюдовъ опознается какъ вѣрный ученикъ той самой исключительно отвлеченной философіи, которая, по признанію самого Толстого, есть уродливое произведеніе Запада.
Война есть абсолютное зло, — аргументируетъ Нехлюдовъ. — Церковь благословляетъ войны, — ergo, Церковь преступна и зла. Ergo, я, Нехлюдовъ, долженъ исправлять Евангеліе и создавать „чистое“ пониманіе христіанства. Съ виду гладко и хорошо. Но изъ всей
242
Нехлюдовской лжи ложь этой аргументаціи самая глубокая. Ибо она есть тотъ скрытый корень, на которомъ держится всяНехлюдовщина Толстого.
Мы можемъ сказать съ такимъ же правомъ: война есть абсолютное зло. По всему земному шару люди воюютъ и убиваютъ другъ-друга. Такъ есть, такъ и было. Неопредѣленный и туманный Богъ Толстого допускаетъ это. Ergo, Богъ Толстого преступенъ и золъ. Ergo, я, имя рекъ, объявляю все мірозданіе чортовымъ водевилемъ и свой билетъ на это милое зрѣлище „возвращаю обратно“.
Нѣтъ ничего хуже и ужаснѣе безпредметнаго „либеральнаго“ оптимизма. Если ужъ правда, такъ правда до конца. Церковь зла и преступна. Христосъ зло разрушилъ на какихъ-нибудь сто лѣтъ, и потомъ на двѣ тысячи лѣтъ адъ возстановляется съ новой силой. Нехлюдовъ и на пять минутъ разрушить его не можетъ. Что же дѣлать? Не курить? Не ѣсть мяса? Продавать по 5 копѣекъ „чистенькое“ Евангеліе Толстого?
Передъ этимъ кошмаромъ добродѣтельный князь, надѣвъ бѣлый халатъ „недѣланія“, пускается въ маниловскія изліянія. „Люди добры по природѣ“... — Но откуда же тогда войны, убійства, смертныя казни?.. Почему добрые по природѣ людивѣчно живутъ въ состояніи звѣрства и взаимнаго убіенія? Князь закрываетъ глаза и говоритъ: „Вѣдь стоитъ имъ толькосказать, открыть глаза, чтобы они поняли“... Стоитъ! Но вѣдь людямъ непрерывно говорили. Возставали пророки огромной, непревзойденной силы. Училъ Будда, училъ Сократъ, училъ Христосъ. Отчего все безрезультатно (какъ утверждаетъ Толстой)? Или князь вѣритъ въ „прогрессъ“? 60 вѣковъ люди были волками, а на 65-мъ станутъ „овечками“? Нѣтъ, Толстой слишкомъ энергично объявилъ ученіе о прогрессѣ величайшей нелѣпостью и безсмыслицей. Ergo, въ будущемъ человѣчество ожидаетъ то же, что было и въ прошломъ, что есть въ настоящемъ. Но тогда гдѣ же тотъ хваленый смыслъ жизни, о нахожденіи котораго Нехлюдовъ оповѣстилъ весь міръ и нахожденіемъ котораго на весь міръ прославился? И неужели во имя этого безсмыслія Толстой можетъ кощунственно подымать свою руку противъ Церкви?
Въ силлогизмѣ князя о войнѣ есть одно скрытое утвержденіе: возможно такое состояніе нашего эмпирическаго міра,когда въ немъ не будетъ убійствъ и не будетъ зла, и потому-то Церковь, одобряя
243
войны, преступна. Въ этомъ утвержденіи и лежитъ корень Толстовскаго отрицанія Церкви. Вѣдь если эмпирическій міръ невозможенъ безъ зла и въ немъ всегда будутъ воевать, если путь Церкви лежитъ не чрезъ выдуманный и несуществующій Маниловскій міръ, а реальный, полный крови, слезъ и борьбы, — то, очевидно, Церковь не можетъ уклониться отъ живого участія въ этой борьбѣ и никогда не можетъ по-Пилатовски умывать себѣ рукъ. Только война при благословеніи Церкви становится священной войной и священна ровно настолько, насколько участники ея борются за духовныя сокровища вѣры и за высокія права историческаго призванія. При оскудѣніи вѣры оскудѣваетъ и священность войны, но тогда грѣхъ и ужасъ войны въ оскудѣніи вѣры и идеаловъ, а не въ ней самой. Церковь считаетъ эмпирическій міръ тяжкимъ болѣзненнымъ состояніемъ; тогда какъ для Толстого міръ нашъ очень даже хорошъ, особенно если въ немъ появляются время отъ времени такіе прекрасные люди, какъ Нехлюдовъ. Толстой въ мирѣ съ міромъ и потому враждуетъ съ Церковью, которая съ міромъ не въ мирѣ, а во враждѣ, ибо чаетъ и мира и міра другого. Толстой, какъ ни радикаленъ онъ съ виду, хочетъ очень немногаго. Если всѣ люди перестанутъ курить, пить, убивать, то вотъ оно и пришло Царство Небесное и всѣ чаянія языковъ сбылись.