Страница 59 из 63
Такъ говоритъ Нехлюдовъ и опять по-Нехлюдовски лжетъ. Мы только-что говорили объ юродивомъ Гришѣ. О немъ свидѣтельствуетъ Толстой-художникъ. Гриша явно и фанатично исповѣдуетъ православіе. И въ немъ ли нѣтъ жизни отличной отъ тѣхъ, кто православіе отрицаетъ? Какъ нечестно относится Нехлюдовъ къ художественной памяти Толстого! Вѣдь обѣщалъ же Толстой Гриши никогда не забывать. Но „Гриши“ — явленіе собирательное. Въ православіи Гриши всегда были, всегда есть и всегда будутъ. Объ одномъ изъ этихъ Гришъ Толстой, уже плѣненный Нехлюдовщиной, говоритъ: „Этотъ о. Амвросій совсѣмъ святой человѣкъ“. А если святой, то чего же еще нужно Толстому?
Но оставимъ святыхъ. „Святые“ въ фокусъ художественнаго зрѣнія Толстого не попадали. Одинъ Гриша — исключеніе. За-то простые, смиренно-вѣрующіе изъ православія не разъ попадали на полотно толстовскихъ картинъ, и всегда Толстой, слѣдуя внушеніямъ своего генія, рисуетъ ихъ, какъ бы прямое опроверженіе
236
всѣмъ благочестивымъ извѣтамъ Нехлюдова. Хорошій примѣръ Наталья Савишна. Она ли не православная?
„Нѣтъ, батюшка, — говоритъ она на вопросъ Николеньки о только-что умершей матери, — теперь ея душа здѣсь, — и она указала на потолокъ. Она говорила почти шопотомъ и съ такимъ чувствомъ и убѣжденіемъ, что я невольно поднялъ глаза кверху, смотрѣлъ на карнизы и искалъ чего-то. Вотъ я вамъ скажу, мой батюшка, — продолжала старушка, — двѣ недѣли послѣ кончины душа бываетъ въ своемъ домѣ, только ея не видать; на четырнадцатый день ее уносятъ въ первое мытарство, потомъ во второе, въ третье, и такъ она ходитъ сорокъ дней, и когда пройдетъ черезъ всѣ, тогда ужъ вселяется въ царствіе небесное“.
Вы слышите специфическій ароматъ православія, и вотъ что о жизни этой смиренно-вѣрующей православной души говоритъ Толстой:
„Съ тѣхъ поръ, какъ я помню себя, помню я и Наталью Савишну, ея любовь и ласки; но теперь только умѣю цѣнить ихъ, тогда же мнѣ и въ голову не приходило, какое рѣдкое, чудесное созданіе была эта старушка. Она не только никогда не говорила, но и не думала о себѣ: вся жизнь ея была любовь, самопожертвованіе“...
Когда maman при выходѣ замужъ вручила Натальѣ Савишнѣ вольную и пообѣщала отдѣльное жалованье, „Наталья Савишна молча выслушала это, потомъ, взявъ въ руки документъ, злобно взглянула на него, пробормотала себѣ что-то подъ носъ и выбѣжала изъ комнаты, хлопнувъ дверью“.
— Что съ вами, голубушка, Наталья Савишна? — спросила растроганная maman, взявъ ее за руку.
— Ничего, матушка, — съ усиліемъ, удерживая слезы, отвѣчала она, — должно-быть, я вамъ противна стала, что вы меня со двора гоните. Что-жъ, я пойду.
Она вырвала свою руку и хотѣла уйти изъ комнаты. Но maman удержала ее, обняла, и онѣ обѣ расплакались“. Всего разъобидѣвъ Николеньку, она сейчасъ же стала просить прощенья.
„Полноте, мой батюшка, не плачьте... полно, простите... меня дуру. Я виновата. Ужъ вы меня простите... вотъ вамъ. „Она вынула изъ-подъ платка корнетъ, сдѣланный изъ красной бумаги, въ которомъ были двѣ карамельки и одна винная ягода, и дрожащей
237
рукой подала его мнѣ. У меня недоставало силъ взглянуть въ лицо доброй старушкѣ; я, отвернувшись, принялъ подарокъ, и слезы потекли еще обильнѣе, но уже не отъ злости, а отъ любви и стыда“.
А какъ она умерла!
„Наталья Савишна два мѣсяца страдала отъ своей болѣзни и переносила страданія съ истинно-христіанскимъ терпѣніемъ: не ворчала, не жаловалась, а только по своей привычкѣ безпрестанно поминала Бога. За часъ передъ смертью она съ тихою радостью исповѣдалась, причастилась и соборовалась масломъ.
„У всѣхъ домашнихъ она просила прощенья за обиды, которыя могла причинить имъ, и просила духовника своего, отца Василія, передать всѣмъ намъ, что не знаетъ, какъ благодаритъ насъ за наши милости, и проситъ насъ простить ее, ежели по глупости своей огорчила кого-нибудь, „но воровкой никогда не была и могу сказать, что барской ниткой не поживилась“. Это было одно качество, которое она цѣнила въ себѣ.
„Надѣвъ приготовленный капотъ и чепчикъ и облокотившись на подушки, она до самаго конца не переставала разговаривать со священникомъ, вспомнила, что ничего не оставляла бѣднымъ, достала десять рублей и просила его раздать ихъ въ приходѣ. Потомъ перекрестилась, легла и въ послѣдній разъ вздохнула, съ радостной улыбкой произнося имя Божіе.
Толстой-вольнодумецъ, но еще не Нехлюдовъ, пораженный красотой ея смерти, порывисто восклицаетъ:
„Боже великій! Пошли мнѣ такія же мелочныя заботы, такое же суевѣріе, такія же заблужденія и такую же смерть“.
Такъ Нехлюдовская хула застываетъ на устахъ художника-Толстого и превращается въ рѣдкое по силѣ славословіе. Исторія старая и вѣчная. Валакъ, сынъ Сепфоровъ, проситъ Валаама: Прокляни мнѣ Израиля. Но Валаамъ отвѣчаетъ: Не могу сдѣлать отъ себя ничего. Сдѣлаю то, что внушитъ мнѣ Господь. И Господь говоритъ Валааму: Не проклинай народа сего, ибо онъ благословенъ. Благословенность православія ощущаетъ Толстой-художникъ и не можетъ преступить Божьяго велѣнія. Какъ ни старается Валакъ вырвать отъ кудесника Валаама магическое проклятіе, какъ ни соглашается Валаамъ по своей человѣческой волѣ исполнить желаніе Валака, — божественная правда ненарушима
238
человѣческимъ произволомъ, и ослица заговариваетъ человѣческимъ языкомъ, когда Валаамъ забываетъ внушеніе Господа.
Нехлюдовъ — только Валакъ, которому нужно проклятіе Валаама, чтобы сразиться съ Израилемъ, но который въ магической сферѣ, въ дѣлахъ божественныхъ — совершенный профанъ и совершенный неучъ. И какъ ни подбиваетъ онъ художника-Толстого изречь свою авторитетную и магически-сильную хулу на православіе, Толстой не можетъ этого сдѣлать и въ творчествѣ своемъ всегда Израиля благословляетъ. Когда же онъ хочетъ ѣхать въ станъ Валака и по внушенію человѣческому пишетъ свое „Воскресеніе“, — мы присутствуемъ при величайшемъ паденіи художника: Толстой превращается въ обыкновеннаго литературныхъ дѣлъ мастера, который, пользуясь техникой толстовскаго писанія, пишетъ романъ à thèse, со сравнительно большой ловкостью, но уже безъ всякаго вдохновенія, безъ всякаго велѣнія свыше. Такъ же точно раньше онъ написалъ „Плоды просвѣщенія“, — этотъ недостойный Толстого, нехлюдовски-грубый шаржъ. Любуясь собой, своей добродѣтелью и своимъ покаяніемъ, Нехлюдовъ на протяженіи пятисотъ страницъ непрерывно воскресаетъ и все никакъ воскреснуть не можетъ. Романъ кончается неопредѣленнымъ обѣщаніемъ со стороны автора, что вотъ теперь, въ ближайшемъ будущемъ, Нехлюдовъ непремѣнно окончательно воскреснетъ и начнетъ новую жизнь, потому что Нехлюдовъ, наконецъ, что-то такое „понялъ“.
Но такъ какъ Нехлюдовъ на каждой страницѣ постигаетъ какую-нибудь „истину“ и все-таки не воскресаетъ, то въ будущее воскресеніе его мы не имѣемъ никакихъ основаній вѣрить. Такъ, изъ Валаамова предпріятія благословить Валака противъ Израиля ничего не вышло.
Нехлюдовское воскресаніе на 500 стр., разрѣшающееся въ неопредѣленное обѣщаніе воскреснуть въ неопредѣленно будущемъ времени, поучительно сравнить съ истиннымъ воскресеніемъ, славословіе которому нелицепріятно творитъ геніальный художникъ. Онъ замышляетъ писать не свѣтлую жизнь добродѣтельнаго князя, а безпросвѣтную власть тьмынадъ жизнью православныхъ русскихъ мужичковъ, и что же получается? Православные за себя постояли. Они грѣшны, жестоки, порочны. Кажется, въ первыхъ актахъ драмы Нехлюдовъ шепчетъ Толстому: Не жалѣй темныхъ красокъ: рисуй кромѣшную тьму. И тьма дѣйствительно сгущается до адскихъ тоновъ. Казалось бы, выходъ одинъ: веревка. И вдругъ
239
среди этой тьмы блистаетъ ослѣпительный свѣтъ. „Батюшка! Ты здѣсь? Гляди на меня! Міръ православный, вы всѣ здѣсь! И я здѣсь. Вотъ онъ я! (Падаетъ на колѣни)“. И захватывающую духовную красоту и натуралистическую правду потрясающей сцены покаянія Никиты передъ православнымъ міромъ нужно отнести къ лучшимъ страницамъ изъ всего написаннаго Толстымъ. Урядникъ кричитъ: „Вяжите его! Актъ!“ А отецъ Никиты говоритъ: „Экій ты, тае. Погоди, говорю. А объ ахтѣ, тае, не толкуй, значитъ. Тутъ, тае, Божье дѣло идетъ... кается человѣкъ, значитъ, а ты, тае, ахту“... Урядникъ еще разъ: старосту! Но Акимъ: „Дай Божье дѣло отойдетъ, значитъ, тогда, значитъ, ты и, тае, справляй, значитъ“... И въ восторгѣ говоритъ сыну: „Говори, дитятко, все говори, — легче будетъ. Кайся Богу, не бойся людей. Богъ-то, Богъ-то! Онъ во!..“