Страница 50 из 63
И рядомъ съ этимъ, такимъ большимъ и серьезнымъ, онъ же, Л. Н., говоритъ: „Теперь (послѣдній годъ жизни) особенно живо чувствую огромный вредъ церкви“[154]. Все это и съ тѣмъ же молитвеннымъ настроеніемъ Господней молитвы, отказъ отъ исторіи („исторія скрываетъ правду“[155], отъ быта, отъ государства, семьи и отечества, отъ того, что есть и что не можетъ не быть, должно быть, если уже „не такъ, какъ я хочу“. И все это часто до такихъ предѣловъ, когда уже трудно вѣрится, — не хочется вѣрить...
Вотъ есть же въ жизнеописаніи Толстого даже и такая безвкусица: „Мнѣ нравится, произнесъ онъ, то, что сказалъ передъ смертью Вольтеръ, отказавшись отъ причащенія, о чемъ его просили
200
близкіе: я умираю, обожая Бога, любя своихъ друзей и не ненавидя своихъ враговъ, и питая отвращеніе къ суевѣрію[156]“.
Въ „Исповѣди“ Толстого, этомъ единственномъ православномъ въ нѣкоторыхъ своихъ моментахъ и настроеніяхъ произведеніи его, есть такое мѣсто: „Гдѣ жизнь, тамъ и вѣра; съ тѣхъ поръ, какъ существуетъ человѣчество, существуетъ и вѣра, которая даетъ возможность жить, и главныя черты вѣры вездѣ и всегда однѣ и тѣ же... Вѣра есть исканіе смысла человѣческой жизни, вслѣдствіе которой человѣкъ не уничтожаетъ себя, а живетъ. Вѣра есть сила жизни... Понятіе безконечнаго Бога, божественности души, связи дѣлъ людскихъ съ Богомъ, единства, сущности души, человѣческаго понятія нравственнаго добра и зла — суть понятія, выработанныя въ скрывающейся безконечности мысли человѣческой, суть тѣпонятія, безъ которыхъ не было бы жизни и меня самого, а я, отринувъ всю эту работу человѣчества, хочу все самъ одинъ сдѣлать по новому и по своему... я начиналъ понимать, что въ отвѣтахъ, даваемыхъ вѣрою, хранится глубочайшая мудрость человѣчества, и что и я не имѣлъ права отрицать ихъ на основаніи разума“. Однако, на основаніи все того же протестующаго разума, самочинной совѣсти, Толстой опять и опять отринулъ работу человѣчества и до конца своего хотѣнія сдѣлать все „самъ, одинъ — по новому, по своему“, по своевольно-хорошему.
А минутами, благодатными минутами — въ періодъ „Исповѣди“, не въ періодъ писанія, а переживанія ея, — Толстой былъ страшно близокъ къ постиженію той тайны живой вѣры, тайны, дающей людямъ силу жить. Пронесшійся въ душѣ Толстого бушующій ураганъ тревожныхъ сомнѣній, тоски и отчаянія оставилъ его на самомъ жуткомъ остріѣ томящаго вопроса о смыслѣ жизни.
„Съ тѣхъ поръ какъ началась какая-нибудь жизнь людей, — писалось въ „Исповѣди“, у нихъ уже былъ этотъ смыслъ жизни, и они вели эту жизнь, дошедшую до меня. Все, что есть во мнѣ и около меня, — все и плотское и не плотское, все это — плодъ ихъ знанія жизни. Тѣ самыя орудія мысли, которыми я обсуждаю эту жизнь и осуждаю ее, — все это не мной, а ими сдѣлано. Самъ я родился, воспитался, выросъ, благодаря имъ. Они выкопали желѣзо, научили рубить лѣсъ, приручили коровъ, лошадей, научили
201
сѣять, научили жить вмѣстѣ, урядили нашу жизнь; они научили меня думать, говорить. А я-то — ихъ произведеніе, ими вскормленный, ими наученный, ихъ мыслями и словами — доказалъ имъ, что они — безсмыслица! Тутъ что-то не такъ, говорилъ я себѣ. — „Гдѣ-нибудь я ошибся“... Но слѣдующая за этимъ попытка научиться правдѣ жизни, дающей силу жить, „у милліардовъ отжившихъ и живыхъ людей, которые дѣлаютъ и несутъ свою и нашу жизнь“, разбилась о безчисленныя маленькія сопротивленія. Смыслъ жизни, — Толстой это тогда слишкомъ понималъ, — „народъ черпаетъ изъ всего вѣроученія, переданнаго и передаваемаго ему пастырями и преданіями. Но съ этимъ смысломъ народной вѣры неразрывно связано много такого, что отталкивало меня и представлялось необъяснимымъ: таинства, церковныя службы, посты, поклоненіе мощамъ и иконамъ. Отдѣлить одно отъ другого народъ не можетъ, не могъ и я“... „Я желалъ всѣми силами души быть въ состояніи слиться съ народомъ, ...но не могъ этого сдѣлать“. И это безсиліе принять въ свою душу вѣру народа, вѣру предковъ, — церковное русское православіе, въ ту пору больно и остро переживалось Толстымъ, позднѣе оно привело его къ попыткѣ сотворить свою религію и ею жить.
И какъ человѣкъ, тонко понимающій жизнь и то, чѣмъ живетъ эта жизнь въ вѣкахъ, могъ не только пытаться свою религію выдумать, — это понятно для великаго зачинателя, на все дерзающаго, — но пытаться еще ужиться съ ней, не краткія минуты и дни, а годы и годы. Вѣдь то, что называется настоящей религіей въ исторіи, какая бы она ни была, несоизмѣримо по происхождению и значенію съ личной мудростью какого-бы то ни было человѣка-гиганта. Если смотрѣть внѣ всякой вѣры, то и тогда видно, что сотворить свою религію то же — что, скажемъ, — море и горы сдѣлать. То, что имѣетъ церковь, — опять, если взглянуть совсѣмъ объективно, извнѣ, — вѣдь это же такая сокровищница цѣнностей, такой сосудъ благостыни, куда питательная, святая влага собиралась по капелькамъ девятнадцать вѣковъ. Черезъ мученичество, мучительство, черезъ кровь и страданія подвижническими усиліями милліоновъ жизней, и какихъ жизней, текла эта влага по очистительнымъ желобамъ исторіи, фильтруясь въ фильтрахъ вѣковѣчныхъ напряженій и устремленій ко спасенію. Здѣсь огромный духовный опытъ, нажитый вѣками, — и чтобы поспорить съ нимъ своимъ изобрѣтеніемъ, не хватитъ и тысячи тысячъ
202
толстовскихъ силъ. Какъ Толстой обжился со своей вѣрой, не царапаясь объ нее психологически, и не отвергъ ее наконецъ такъ же, какъ „ученіе прогресса“, позитивизмъ Шопенгауера, Соломона, и, наконецъ, Церковь — это остается неразгаданной тайной его души... И онъ такой благостный, когда изливалъ въ творческомъ жизнечувствованіи своемъ свѣтъ и тепло, любовь и прощеніе, такой пророчески вдохновенный, огнемъ попаляющій, въ сомнѣніяхъ, томленіяхъ и испытаніяхъ своихъ, дѣлался мертвенно-блѣднымъ, безблагодатнымъ и творчески-худосочнымъ въ своемъ исповѣдываніи, въ проповѣди. По вольной волѣмогучихъ водъ съ ласкающей зеленью береговъ, черезъ страшные пороги, омуты и водопады, гдѣ духъ захватываетъ отъ мятущейся тревоги стихій, вы попадаете въ мертвую заводь съ зацвѣтающей водой, гдѣ страшно, гдѣ скучно до испуга отъ затягивающей глади и тишины... И какъ безцвѣтна, пуста и холодна религіозная догматика Толстого, если ее отдѣлить отъ тернистаго пути, приведшаго къ ней Л. Н. Онъ роетъ землю чуть не до подпочвенныхъ водъ, чтобы посѣять... рожь, — раціоналистически-евангельскій деизмъ, по которому волею Божіей создана жизнь для человѣческаго земного счастья. Человѣкъ не повиновался ей разумно, какъ то слѣдовало, и заблудился въ исторіи, загромоздивъ ее одними ненужностями и прямо гадостями.
Если онъ одумается и будетъ стараться волею своею жить по этой раціональной христіанской морали, то тогда наступитъ „вѣчная жизнь въ человѣчествѣ“, правда всеобщаго счастья на землѣ...
До религіознаго перелома Толстой въ проникновенной мудрости своего органическаго, почвенно-корневого, русскаго генія — глубоко религіозенъ, художество его христіанское, православное, несмотря на противорѣчія, такія яркія, такія сочныя. Вѣдь жизнь жива этими сочными, живыми противорѣчіями, ими питается и движется. Послѣ перелома Толстовское христіанство чуждо не только догматики и метафизики христіанской церкви, но и психологіи ея, чуждо подлиннаго смиренія. И смиреніе, и даже аскетизмъ, казалось бы, принятъ Толстымъ и претворенъ въ его душу, однако, смиреніе это особенное,свое, непослушное своевольное смиреніе, и аскетизмъ свой — самочинный, своеумный. Крестъ тоже принимается имъ, но только свой крестъ, а не Христовъ. Вѣдь христіанское православіе, обращенное къ міру, принимаетъ этотъ міръ аскетически,
203
какъ крестъ, налагая его на вѣрующаго, въ мірѣ спасающагося, и въ этомъ смыслѣ по особенному порабощаетъ міру. И вся жизнь, все мірское служеніе — Божья неволя, все пріемлется вѣрующимъ въ чинѣ раба Божьяго, для искуса послушанія, какъ аскетическій подвигъ, ну, пожалуй, какъ вериги, надеваемые Бога ради. Такъ попускается православнымъ жизнечувствованіемъ власть, богатство, право, наука и т. п., вся культура, весь узорчатый плотяной покровъ здѣшняго земного бытія. Грубо говоря, весь міръ — монастырь, и всѣ православные, каждый въ своемъ чинѣ — монашествующіе. „Вся тварь совокупно стенаетъ и мучится донынѣ; и не только она, но и мы сами, имѣя начатокъ Духа, и мы въ себѣ стенаемъ, ожидая усыновленія, искупленія тѣла нашего“. (Римлянамъ гл. VIII, 22—23). Крестъ Христовъ какъ бы вдавленъ въ мірское тѣло, и какъ скелетъ держитъ на себѣ стенающую плоть міра; аскетически отдаваясь міру, смиренно покорствуя волѣБожьей, мы, рабы, ожидающіе усыновленія, мистически пріобщаемся Кресту. Толстовскій крестъ, наоборотъ, обращенъ противъ міра, и аскетизмъ его самовольно сыновній, на міру — протестующій, осуждающе непослушный этому міру, дерзновенно вымогающій чудо человѣческое отъ людей.