Страница 49 из 63
195
риторическомъ значеніи христіанства. Ветхозавѣтная правда Толстого нужна была изолгавшемуся христіанскому міру. Знаемъ мы также, что безъ Л. Толстого Россія немыслима и что Россія не можетъ отъ него отказаться. Мы любимъ Льва Толстого, какъ родину. Наши дѣды, наша земля въ „Войнѣ и мирѣ“. Онъ — наше богатство, наша роскошь, онъ нелюбившій богатства и роскоши. Жизнь Л. Толстого — геніальный фактъ въ жизни Россіи. А все геніальное — провиденціально. Еще недавній „уходъ“ Л. Толстого взволновалъ всю Россію и весь міръ. То былъ геніальный „уходъ“. То было завершеніе толстовскаго анархическаго бунта. Передъ смертью Л. Толстой сталъ странникомъ, оторвался отъ земли, къ которой былъ прикованъ всей тяжестью быта. Подъ конецъ жизни великій старикъ повернулъ къ мистикѣ, мистическія ноты звучатъ сильнѣе и заглушаютъ его раціонализмъ. Онъ готовился къ послѣднему перевороту.
Николай Бердяевъ.
________
196
А. С. Волжскій — Около Чуда. (О Толстомъ).
——
О Толстомъ... Такъ страшно, такъ трудно выговорить свои думы, свои чувства про Л. Толстого, какъ страшно и трудно выговорить ихъ про синее море, про высокія горы, про далекія облака...
А обо всемъ этомъ такъ хочется сказать, когда чувствуешь...
Жилъ былъ Левъ Толстой. И такъ жилъ, что въ дивную сказку обратилъ эту жизнь для насъ, въ дивную сказку о чудо-богатырѣ, добывавшемъ жаръ-птицу. И такой былъ большой-большой и обаятельно хорошій, что словно его и не было никогда, словно выдумали его, сочинили, и не теперешніе худосочные люди, а какая-то былая, древняя мудрость, сѣдая старина съ ея властными чарами, волшебная фантазія старыхъ книгъ.
Онъ вчера еще ходилъ по землѣ, говорилъ, писалъ письма, даже вотъ игралъ въ шахматы съ Сухотинымъ, слушалъ грамофонъ, смотрѣлъ кинематографъ, людямъ показывался, а сегодня — сегодня его жизнь стала сказкой миновавшихъ лѣтъ. Сегодня — все, что было съ нимъ, кажется сномъ золотымъ, видѣніемъ чуднымъ, творческою мечтой.
И не знаешь, что болѣе приковываетъ вниманіе наше, та ли могучая земляная сила, съ какой приникъ онъ къ источникамъ жизни, глубокая, все понимающая, любвеобильная мудрость большой души, любовно благословляющее, благословенное проникновеніе въ существо земного бытія, или, напротивъ, богатырское бореніе съ жизнью, противоборство земному естеству, напряженность вулканическихъ взрывовъ и кудеснически упрямое вызываніе не здѣшнихъ силъ, чудесныхъ чаръ.
197
Про Толстого можно сказать: его любитъ мать-сыра-земля. Любитъ и щедро надѣлила любовной влажностью своею, питательной, плодоносной, животворящей.
Глубоко-глубоко вросъ этотъ огромный геній корнями своими въ родимую почву, въ самое сердце земли. Онъ весь почвенный, землистый, смолистый, душистый, корневой, красочный, зеленый и развѣсистый. Влажный черноземъ на ласково-пригрѣвающемъ солнышкѣ, въ вышинѣ лазурныя дали, въ глубинѣ въ пахучей, божьей землѣ божьи сѣмена для божьихъ же человѣковъ. „Оріонъ, Сиріусъ надъ засѣкой, пухлый, беззвучный снѣгъ, добрая лошадь и добрый воздухъ, и добрый Миша (кучеръ), и добрый Богъ“. (Я. П. изъ письма къ С. А. Толстой).
И вотъ приникъ этотъ большущій человѣкъ со своимъ громаднымъ, къ добру изумительно чуткимъ сердцемъ къ огромному же сердцу земли, учуялъ — какъ бьется оно, это сердце необъятной жизни, отобразилъ біеніе его въ роскошныхъ узорахъ своей творческой жизни. Разсказывая о жизни, показалъ ея пеструю радугу, потоками изливая свѣтъ и тепло на наше милое, наше скорбное земное. Жизнь и смерть, долгъ и страсть, любовь и бракъ, мысль и искусство, родину и царя, народъ, религію и Бога, — все это онъ, Толстой, переживая, оживилъ, освѣщая, освятилъ, все принялъ, перечувствовалъ со всей силой, раскрывая зло, добра не утаилъ, все взялъ и, всему покоряясь, покорилъ, умиляясь, умилилъ... Но онъ же Толстой на все и посягнулъ, все и утвердилъ — все и уничтожить захотѣлъ. Чуднымъ даромъ своимъ заворожилъ насъ, преобразивъ все красивой, глубокой думой о жизни, полной любви и правды, прощенія и примиренія, да самъ же и отвернулся отъ всего, возжаждавъ внѣмірнаго чуда. Гдѣ-то страшнымъ глоткомъ глотнувъ мертвой воды, ощутилъ дуновеніе смерти, страстно захотѣлъ уйти отъ жизни, оставилъ ее такую, какъ она есть, — и пошелъ искать иную жизнь, уничтожающую прежнюю, ту, которой прежде жилъ, которую опоэтизировалъ, пошелъ искать иную жизнь, непохожую на прежнюю, какъ смерть не похожа на жизнь.
И еще не видя этой иной жизни, иной правды, со страшной напряженностью отчаянныхъ усилій — сталъ вымогать, вызволять ее невѣдомую, какъ чудо, самовластно посягая на него, даже не снисходя до сознательной вѣры въ чудесное. Въ искусѣ мучительныхъ, страшныхъ усилій, переходящихъ въ насиліе надъ природой, исторіей
198
и всѣмъ божьимъ, Богомъ сотвореннымъ міромъ, и больше всего надъ самимъ собой, — отвергъ Толстой красоту и великолѣпіе міра, такого прекраснаго въ твореніяхъ его. Ее-то, пережитую и пересказанную чудную сказку-быль своей жизни, Толстой усиливается испепелить, спалить на пылающемъ пламени своей ненасытной, жадной до правды, совѣсти, все неся на ея алтарь: науку, искусство, государство, право, хозяйство, бытъ и весь вообще прогрессъ... Бракъ, семья, умственный трудъ, царь, религія и вся, нажитая человѣчествомъ вѣками, культура, вся исторія, какъ болящій зубъ, вырывается и бросается въ пещь огненную для очищенія совѣсти, требующей всесожженія. Ради нея, ради этой своей самовластной и непослушной совѣсти отвергнулъ все, чѣмъ жилъ и жить давалъ другимъ, что любилъ и любимымъ дѣлалъ, съ чѣмъ мирился и примирялъ; и, отвергнувъ, чего только не продѣлывалъ Толстой въ этомъ кладоискательствѣ, чудовымогательствѣ своемъ, отъ искушенія самоубійствомъ до ухода изъ семьи передъ смертью. Всѣ эти факты „житія“ Толстого, всѣ эти его „чудеса“ люду православному, жизни послушному, чудачествомъ казались. Толстому же они стоили, быть-можетъ, кроваваго пота, но жизнь — сильная въ немъ, щедро дарящая его своими богатствами, — все вмѣщала въ себя, даже отрицаніе ея, и, какъ-то обойдя окольными, природными же путями, всѣ упрямыя подкапыванія подъ нее со стороны Л.
Н., пересоздавала и самый безсильный бунтъ Толстого въ силу жизни и долготу дней его.
А жизнь Толстого и нажитая имъ художественная мудрость почти уже раскрывали тайну этого міра, какъ великаго и дивнаго Божьяго чуда, для самого Толстого, однако, все это было не тѣмъ чудомъ, котораго, хотя смутно, но такъ страстно искалъ онъ. Чудесный Божій міръ, какъ данность чуда, пересталъ его очаровывать, онъ не хотѣлъ продолжать копать въ землѣ почти уже вырытый имъ кладъ, кладъ отеческой, дѣдовской правды, кладъ дарованной ему благодати Божіей, и пошелъ добывать иной, неземной, а воздушный кладенецъ. Здѣсь, какъ и во многомъ другомъ, онъ соблюлъ видимость Христову безъ сущности Христовой Церкви...
„Женщина говоритъ ему: Господинъ! Тебѣ и почерпнуть нечѣмъ, а колодезь глубокій: откуда же у Тебя вода живая? Неужели Ты больше отца нашего Іакова, который далъ намъ этотъ колодезь,
199
и самъ изъ него пилъ, и дѣти его, и скоты его? Іисусъ сказалъ ей въ отвѣтъ: всякій, имѣющій воду сію, возжаждетъ опять; а кто будетъ пить воду, которую Я дамъ ему, то не будетъ жаждать во вѣкъ“... (Іоанна гл. IV, 11—14).
Чудесный колодезь отца нашего Іакова — это не то, что нужно было Толстому, это — данность чуда, онъ упрямо добивался чуда, какъ заданности, самовластно, подвигомъ отчаянныхъ усилій личной воли покушаясь на него. До цинизма невѣровавшій въ чудо, онъ только и дѣлалъ, что дерзко требовалъ его, или, вѣрнѣе, не требовалъ, а упрямо пытался сотворить, упрямо и самочинно чудо-творствовалъ. Въ вѣкахъ исторіи, въ существѣ тысячелѣтняго роста земного бытія человѣка — это такъ, быть можетъ — чудомъ промысла Божьяго, Божьимъ попустительствомъ — такъ, а не иначе, а я, Толстой, такъ не хочу, и чуда этого, постигаемаго, почти постигнутаго художественнымъ геніемъ, моимъ же геніемъ, понимать и принимать все-таки не хочу, не могу... Это такъ, „и это нехорошо“, должно быть иначе; по моему, и по слову моему, слову человѣческому — да будетъ, стоитъ только захотѣть и поналечь... Но вотъ, вѣдь, Толстой же, Л. Н., въ тяжестяхъ семейныхъ обстоятельствъ, съ силой и убѣжденіемъ говоритъ: „Не моя воля да будетъ, но Твоя, и не то, чего я хочу, а то, что Ты хочешь, и не такъ какъ я хочу, а такъ какъ Ты хочешь. Вотъ это я думаю“...[153].