Страница 15 из 63
Если древняя психологія кое-какъ мирилась съ раздѣленіемъ души на три части, то теперь, послѣ того какъ успѣхи психологическаго анализа если не раскрыли намъ природу души, то все-же показали всю цѣлостность и единство душевной жизни, — читать у Толстого его психологическіе выводы трудно безъ того, чтобы не вздохнуть о немъ. Для насъ безспорно, что не только „духъ“, высшія духовныя функціи неразрывно связаны со всей полнотой душевной жизни, — но что онѣ(черезъ душу) связаны и съ тѣломъ. Цѣльное существо человѣка, какъ оно есть, несмотря на тройственный свой составъ, метафизически едино, — и ученіе о безсмертіи, въ свѣтѣ всего того, чему учитъ анализъ души, философски
56
можетъ быть оправдано, лишь какъ ученіе объ индивидуальномъ безсмертіи, лишь въ христіанскомъ смыслѣ, — т. е. какъ воскресеніе цѣльнаго человѣка.
Ложный спиритуализмъ философски ослѣпилъ мысль Толстого, а этическій универсализмъ помогъ ему удовлетвориться его односторонней концепціей. Однако психологическая и этическая неудовлетворительность[18] ученія Толстого не разрѣшаютъ религіозной стороны нашего вопроса: можетъ быть Толстой неправъ психологически и этически, но можетъ быть онъ правъ религіозно, слѣдуя своему толкованію „ученія Христа“. Можетъ быть его толкованіе ученія Спасителя, будучи само по себѣ неудовлетворительно, все-таки соотвѣтствуетъ дѣйствительному смыслу Евангелія?
Я не буду шагъ за шагомъ разбирать богословскую аргументацію Толстого, такъ какъ для меня несомнѣнно, что онъ никогда не интересовался Евангеліемъ объективно. Мы видѣли до сихъ поръ, что отношеніе Толстого къ безсмертію опредѣлялось его личными запросами, его пониманіемъ человѣка, его метафизикой. Религіозно же, какъ вѣрный ученикъ Христа, Толстой никогда не ставилъ нашего вопроса, — и характернымъ выраженіемъ этого служитъ поразительный фактъ, что то ученіе о спасеніи и возстановленіи сына человѣческаго, съ помощью котораго Толстой кое-какъ истолковалъ Евангельское ученіе о воскресеніи, въ дальнѣйшемъ развитіи религіозной системы Толстого не сыграло никакой роли. Поэтому вопросъ о правильности истолкованія Толстымъ ученія Спасителя о безсмертіи, послѣ того, какъ намъ выяснились противорѣчивость и неопредѣленность тѣхъ предпосылокъ, изъ которыхъ исходилъ Толстой, не имѣетъ уже значенія. Если толкованіе Толстого фактически имъ самимъ было отвергнуто — тѣмъ, что онъ перешелъ на почву агностицизма, — если это толкованіе совершенно не рѣшаетъ тѣхъ вопросовъ, съ которыми приступалъ къ нему самъ Толстой, то не показываетъ ли это всю произвольность позиціи его? Единственныя основанія, которыя Толстой выставлялъ въ защиту своего пониманія ученія Спасителя о судьбѣ личности, были не слова Евангелія, а тотъ новый смыслъ ихъ, который Толстой предлагаетъ въ нихъ видѣть. И если смыслъ,
57
который онъ усмотрѣлъ въ словахъ Спасителя, не только внѣшне, но и внутренно непріемлемъ, въ силу своей неудовлетворительности и противорѣчивости, — не слѣдуетъ ли отсюда, что Толстой остался просто глухъ къ Откровенію объ индивидуальномъ безсмертіи? Если бы мы взялись разбирать толкованіе Толстого чисто филологически, передъ нами бы вскрылась изумительная неосторожность и предвзятость его. Свѣдующіе въ филологіи люди, читая толкованія Толстого, могутъ лишь разводить руками: до того необоснованы у него его отрицанія установившагося пониманія словъ Спасителя!
Я полагаю, что и такая работа не была бы лишней, особенно при распространенномъ у насъ отсутствіи свѣдѣній о сущности филологическаго метода, но я думаю, для широкой интеллигенціи Толстой былъ близокъ не въ своихъ толкованіяхъ Евангелія, а въ своемъ собственномъ ученіи. Правда о Евангеліи, увы, мало трогаетъ нашу интеллигенцію, — и въ Толстомъ ее захватилъ не толкователь ученія Христа, а живой, проникновенный проповѣдникъ той религіозной правды, которую онъ пережилъ въ своемъ мистическомъ опытѣ. Вотъ почему разборомъ внутренняго опыта Толстого, анализомъ того, какъ у него ставилась проблема безсмертія, я и ограничилъ свою статью.
————
Я не сужу Толстого за его неудачныя попытки пуститься въ чуждую ему область филологіи и экзегезиса; наоборотъ, я готовъ преклониться передъ той работой, которую онъ продѣлалъ. Я понимаю и то, что онъ не усвоилъ ученія Христа, не принялъ въ себя благой вѣсти о воскресеніи; мнѣ дорога религіозная жизнь Толстого такой, какой она была, дорого чувствовать въ немъ то же, что и въ другихъ религіозныхъ людяхъ — тихое чувство сыновняго довѣрія къ Отцу Небесному, стойкое служеніе религіозной правдѣ. Но мнѣ грустно, невыразимо грустно думать, что эта могучая душа поддалась соблазну индивидуализма и отреклась отъ своей матери — Церкви, что она съ энергіей, достойной лучшаго примѣненія, старалась разрушить то, что ее самое напитало.
Толстой думалъ, что онъ возсоздавалъ христіанство, — но онъ его и разрушалъ. Прости ему, Господи! И когда я думаю, что Толстой выросъ въ родной, безконечно дорогой мнѣ атмосферѣ
58
православія, я начинаю понимать, что исторія души Толстого — отъ ея первой фазы безрелигіозности до послѣднихъ блужданій и ненужно-злобной борьбы противъ Церкви — есть суровый и грозный урокъ намъ всѣмъ. Я не знаю, осталась ли бы неукротимая, стихійно-своевольная душа Толстого въ Церкви — даже въ эпоху ранняго христіанства; скорѣе я склоненъ думать, что онъ при своемъ психологическомъ укладѣ и тогда бы откололся отъ всѣхъ. Увы, это загадочно и странно — и въ то же время такъ обычно: это все тотъ же инстинктъ власти, тотъ же деспотизмъ и гордость, которые были всегда присущи инымъ душамъ. Пусть такъ. Но одно нельзя забыть: это — успѣха проповѣди Толстого. У насъ до сихъ поръ есть много людей, которые считаютъ Толстого за истиннаго послѣдователя Христа, — и ничѣмъ инымъ, какъ страшнымъ упадкомъ религіознаго самосознанія, нельзя объяснить этого. И хочется у могилы Толстого молиться о томъ, чтобы скорѣе прошелъ соблазнъ толстовства, хочется молиться объ упокоеніи души покойнаго. А успокоиться она не сможетъ раньше, чѣмъ исчезнутъ тѣ цвѣты зла, сѣмена которыхъ онъ сѣялъ. Во имя того добраго, что зажигалъ покойникъ порой въ нашей душѣ, во имя того, что сдѣлалъ онъ для отрезвленія нашего общества отъ его безрелигіозности, во имя того смиренія, которое подчинило его могучую натуру неисповѣдимымъ путямъ Божіимъ, да проститъ ему Господь!...
В. В. Зѣньковскій.
________
59
Кн. Евг. Трубецкой — Споръ Толстого и Соловьева о государствѣ[19]
На религіозно-философскомъ обществѣ лежитъ печальный долгъ помянуть двухъ великихъ усопшихъ — только что скончавшагося Л. Н. Толстого и почившаго десятью годами раньше В. С. Соловьева. Невольно хочется соединить эти два имени въ одномъ общемъ поминовеніи: объединяются они, разумѣется, не однимъ случайнымъ совпаденіемъ датъ, а общей религіозной задачей, которую каждый изъ нихъ рѣшалъ по своему: это — практическая жизненная задача осуществленія Царствія Божія на землѣ. За невозможностью въ предѣлахъ небольшого реферата разсмотрѣть вопросъ во всей его необозримой широтѣ и сложности, я ограничусь одной лишь его стороной, — спеціальнымъ вопросомъ о государствѣ, о томъ, какъ надлежитъ отнестись къ нему съ религіозной, христіанской точки зрѣнія. Извѣстно, что именно по этому вопросу Соловьевъ и Толстой пришли къ діаметрально противоположнымъ взглядамъ. Но будучи полнѣйшими антиподами въ другихъ отношеніяхъ, оба сходились между собой въ одной общей чертѣ, въ одномъ общемъ религіозномъ требованіи, которое лучше всего можетъ быть выражено словами Евангелія.
„Ищите прежде всего Царствія Божія и правды его, а остальное приложится вамъ“.
Оба были убѣждены, что Царствіе Божіе должно стать всѣмъ во всемъ человѣческомъ обществѣ, что нѣтъ того интереса, нѣтъ той сферы человѣческой жизни, которая могла бы оставаться ему внѣшней или чуждой. Оба относились къ Царствію Божію какъ къ той евангельской жемчужинѣ, ради которой купецъ отдалъ
60
все, что онъ имѣлъ. Но, исходя изъ этой общей посылки, оба пришли къ діаметрально противоположнымъ выводамъ. Соловьевъ въ ранній и средній періодъ своей дѣятельности высказывалъ взглядъ, отъ котораго, какъ мы увидимъ, онъ отрѣшился впослѣдствіи: онъ требовалъ включенія государства въ Царство Божіе. Наоборотъ, Толстой настаивалъ на необходимости совершеннаго его упраздненія.