Страница 38 из 106
Признаюсь, что я молчал с огромной скорбью в сердце (и тому свидетель Господь, знающий внутренняя моя)[677] на протяжении десяти или более минувших лет[678]. Моя неопытность вкупе с [233] ничтожными моими заслугами мешали мне написать хоть какое-нибудь увещаньице[679].
Все же я читал, что дивный законодатель из-за сомнения в одном слове не вошел в желанную землю[680]; что сыновья священника, поднеся к алтарю чуждый огонь, погибли скорой смертью[681], что народ, исказитель Слова Божия, числом в шестьсот тысяч человек [682], не считая двух правдолюбцев[683], народ, некогда самый дорогой для Бога (раз ему проложен был легчайший путь по гальке в пучине Красного моря[684], пищей ему был хлеб небесный[685], и новый напиток вышел из скалы[686], и оружие его стало непобедимым из-за одного лишь упорного поднятия рук![687]) — погибал поодиночке от зверей[688], железа[689] и огня[690] в пустынях Аравии; что после подхода неведомыми (хотя бы и Иордана!) вратами[691] и стены вражеского города были подорваны по воле Божией одним лишь звуком труб[692]; что плащ и малое количество золота, будучи взяты из заклятого, погубили множество народу[693]; что незаконный договор с жителями Гаваона, хотя и [234] вырванный хитростью[694], стал причиною смерти не одного человека[695]; и что по грехам людей жалостные голоса пророков, и более всего Иеремии, оплакивали разрушение града своего в четырех алфавитных песнях[696].
Да, видел я в наше время то, что и он мог бы оплакать: «Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! он стал, как вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником»[697] — это о Церкви; «как потускнело золото, изменилось золото наилучшее!»[698] — то есть сияние Слова Божьего. «Сыны Сиона» — то есть святой матери-Церкви — «драгоценные, равноценные чистейшему золоту»[699] — «жмутся к навозу»[700].
И так же было невыносимо, как и ему, человеку столь выдающемуся, — мне, пусть и презренному и, может быть, и он так же, поднимаясь до предела скорби, мог бы оплакать таких же живущих в [235] процветании знатных людей, говоря: «князья ее были в ней чище снега... они были телом краше коралла[701], вид их был как сапфир»[702].
Изумляясь в Ветхом Завете и этому, и многому другому, словно зеркалу нашей жизни, я обращался и к Новому, и здесь читал яснее то, что, может быть, раньше мне было непонятно; тени отступали, и истина сияла ярче.
Я читал, говорю, что Господь сказал: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева»[703]. И наоборот: «а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов».[704] И опять: «нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам»[705] и то же: «горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры»[706]. Я слышал: «многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном»[707]. И из другого места: «говорю вам: [...] отойдите от Меня, все делатели неправды»[708]. Я читал: «блаженны неплодные [...] и сосцы непитавшие!»[709] И наоборот: «и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились; после приходят и прочие девы и говорят: "Господи! Господи! отвори нам". Он же сказал им в ответ: истинно говорю вам: не знаю вас»[710]. И я, конечно, слышал: «кто будет веровать и креститься, спасен будет; и кто не будет веровать: осужден будет»[711].
И я читал, как, по выражению апостола, дикую маслину привили к корню хорошей маслины, но, если она не боится, а превозносится, то от общения с этим корнем тучности ее следует отсечь[712].
Я знал милосердие Божие, но и суда боялся; я восхвалял благодать, но страшился воздаяния каждому по делам его[713]; различая [236] несхожих овец из одной овчарни[714], я по заслугам называл Петра блаженнейшим ради его простосердечного исповедания Христа[715], а Иуду — несчастнейшим из-за любви к жадности[716]; Стефана — славным ради его мученического венца[717], а Николая — жалким из-за печати его грязных ересей[718]. Разумеется, я читал: «все у них было [237] общее»[719], но и вот что сказано: «что это согласились вы искусить Духа Господня?»[720]
Напротив, я видел, как возрастала беспечность людей нашего времени, если им нечего бояться.
Таким образом, перебирая в своем потрясенном уме это (и много большее, что мы решили опустить ради краткости), с такой болью в сердце, столько раз, — если, говорю я, народ, особенный из всех наций, семени царского и рода святого[721], которому Он сказал: «Первенец мой Израиль»[722] — и его священников, пророков, царей, за столько веков, апостола, служителя и членов Его первой Церкви Господь не пощадил, когда они отступали от праведного пути — что же Он сделает за такую черноту нашего времени?! Ведь ему — кроме тех нечестивых, огромных грехов, которые творит оно вместе со всеми злодеями мира, прибавилось и еще какое-то, словно врожденное ему неистребимое бремя глупости и непроходимого легкомыслия.
Ну что? Я говорю сам себе: «тебе ли, несчастный, доверена такая забота, словно выдающемуся и наилучшему ученому, так что ты противостоишь ударам такого мощного потока и вопреки этой цепи чудовищных преступлений, широко и беспрерывно протянувшейся на столько лет, бережешь тебе доверенное и молчишь? Это все равно, что сказать ноге — наблюдай и руке — иди. Есть в Британии правители, есть наблюдатели[723]. Что же ты там еще вознамерился лепетать какую-то чушь?!» — «Есть, говорю, есть, если не больше, чем нужно, то и не меньше. Но постольку поскольку они согнуты и задавлены таким весом, они и передохнуть не могут».
Стало быть, мои мысли были заняты такими вот (или еще того горше) соображениями. Они, словно должники, в течение, как я уже [238] сказал, долгого времени (пока я читал «есть время говорить и время молчать»[724]) — все время словно бы толкались в узком портике смущения[725]. Тем не менее однажды меня завоевал и победил Заимодавец, сказавший: «Если у тебя и нет той смелости, чтобы между способными изрекать правду созданиями, будучи вторым по разумному происхождению от ангелов[726], не бояться быть обожженным клеймом золотой вольности, не должно тебе бежать, по крайней мере, чувства понятливой (хотя и бессловесной) ослицы[727], охваченной Духом Божиим, которая не хотела быть средством передвижения для волхва[728] в тиаре[729], намеревавшегося проклясть народ Божий. Она [239] придавила к узкой стене виноградника его решительную ногу — хотя из-за этого и чувствовала враждебные удары — и указала ему, пусть неблагодарному и бешеному, словно указательным пальцем на небесного ангела (которого тот человек, охваченный грубой глупостью, не мог увидеть), обнажившего меч и преграждающего дорогу, и тому, кто бил ее против закона и природы, — на свои невредимые бока»[730].
Таким образом, подвигнутый в ревности к священному закону дома Господа, или разумными доводами, или мольбами религиозных братьев, — теперь уплачиваю долг, взятый за много времени до того, — может быть, скромно, зато как мне кажется, благочестиво, и по-дружески по отношению к некоторым выдающимся новобранцам Христовым, но тяжко и невыносимо для глупых отступников. Из них первые (я не лгу) приняли это с обильными слезами, которые текут из любви к Богу, а вторые — также с грустью, но которая, однако, была вызвана негодованием и малодушием схваченной на месте преступления совести[731].
2. Но до исполнения обещанного, если Богу будет угодно, попытаемся рассказать немного о местоположении, о строптивости, о [240] подчинении, о восстании, опять о подчинении жестокому рабству; о религии, о преследовании, о святых мучениках, о различных ересях, о тиранах, о двух опустошавших племенах, о защите и снова опустошении, о втором отмщении и третьем опустошении, о голоде, о послании к Агицию[732], о победе, о преступлениях, о внезапной вести о приближении врагов, о пресловутой чуме, о совете, о враге, гораздо свирепее первого, о разрушении городов, об уцелевших, о последующей победе отчества, которая дана в наше время по воле Божией.
3 [733] Британия — остров почти на крайней границе [земного] круга — выровнена от юго-запада в направлении запада и северо-западо-запада божественными, как говорят, весами, которые взвешивают всю землю, занимая место ближе к северному полюсу. Она занимает в длину восемьсот миль, в ширину двести, не считая разнообразных мысов- с протяженными косами, которые омываются изогнутыми изгибами океана. Она ограждена его весьма обширным и, скажу даже, непроходимым кругом отовсюду, за исключением пролива южного берега, которым плавают в Бельгийскую Галлию. Она орошается устьями двух благородных рек — Тамесиса[734] и Сабрины[735], словно рукавами, через которые некогда суденышки привозили заморские предметы роскоши, а также другими, меньшими [реками]. Она украшена дважды десятью и дважды четырьмя городами, и многими укреплениями, и полезными сооружениями — стенами, зубчатыми башнями, вратами домов, коньки крыш[736] которых грозными обрывами тянулись ввысь, скрепленные мощной скрепой.