Страница 7 из 35
Но вот что-то вдруг озаряет его, что-то заставляет его поднять голову и взглянуть на батюшку, а батюшка уже смотрит на него своими лучистыми глазами: они прожигают всю его душу, они проливают в его несчастное, исстрадавшееся, озлобленное сердце какую-то особенную благотворную радость и теплоту.
Падает ниц несчастный страдалец, растаяла ледяная пагубная твердыня горя и отчаяния; вопли и рыдания полились из измученного сердца,- но это уже не безнадежность и озлобление, это уже не ужас гибели и омертвения - это животворный источник надежды и облегчения! Увидал горемыка, что еще не все погибло, не все пропало, увидал он великого пастыря-учителя и понял, что с его всесильной помощью еще можно идти по стезе бедствий и испытаний, и оставляет он свой дальний уголок, и бежит ближе к этим дивным глазам, которые так и греют, так и озаряют светом и радостью его скорбное сердце. А пастырь уже как будто давно ждет его: ласковыми кроткими словами он еще больше нежит и согревает несчастного, любяще увещевает образумиться и опомниться, обещает любить, помогать, молиться за него, а главное, утешает его надеждой на милость Самого Человеколюбца, Который радуется о всякой душе, смиренно приходящей к Нему.
И что же! Из полумертвеца, полуидиота созидается человек, новый воин правды и чистоты, новый истинный сын Церкви Христовой. О, как горячо любит он своего дорогого наставника, паче всех людей чтит и превозносит его!
А вот подходит к батюшке бедненькая девушка, еще молоденькая, но больная. Но хочется еще пожить молодому созданью, тяжело расставаться с матерью, еще бодрой и не старой! Робко, боязливо подходит эта девушка к батюшке - кто-нибудь, видно, послал ее сюда,- еще неумело обращается она к нему, прося благословения. Но не может дорогой пастырь - сама любовь и милосердие - без жалости смотреть на юное существо, трогается его любящее сердце, и хочет он помочь этой больной девушке. Долго разговаривает он с ней, ласкает, утешает, и - Господи! дивны дела Твои! - огонь жизни опять возгорается в ней, болезнь проходит бесследно, и расцветает она в пышную красивую барышню, трудящуюся, жизнерадостную, на счастье и утешение всей семьи. Тысячи примеров были подобных чудесных исцелений.
Помню тоже: одна очень хорошая интеллигентная барышня изнемогала от чахотки. Худая, безжизненная, она тоже обратила на себя внимание великого пастыря; пожалел он ее, видит, что она с верой и любовью обращается к нему, и захотел помочь ей. Но как он никогда и ничего не делал на вид, а творил чудеса втайне, то он стал незаметно, исподволь, проливать на нее благодать, подолгу беседовал с ней перед образом Царицы Небесной. Помню как сейчас ее худенькую, высокую фигурку, склоненную к батюшке. Болезнь брала свое, все более подтачивая организм. Трудно было ей выстаивать службы, все присаживалась, все слабела; надежды на выздоровление, по-видимому, никакой не было.
Но батюшка не унывал! Он послал ее на лето в имение к родным. Многие со слезами провожали ее, навсегда прощаясь с ней, так как никто, конечно, не рассчитывал увидеть ее опять.
Прошло лето. Вдруг все были поражены чудом: приезжает она в Москву здоровая, нет и признаков чахотки. Правда, еще худенькая, но зато бодрая, веселая, окрепшая, возрожденная. Всей силой своей молодой натуры отдается она на служение ближним и, благодарная целителю-батюшке, не оставляет его, горячо любит и чтит его и постоянно присутствует за его службами. Разве не дивно все это?
Как же не плакать и не убиваться теперь тысячам людей? Лишиться такого пастыря-целителя - это ужаснейшее несчастие! Скончался он - и все померкло. Смущены несчастные, бездольные, одинокие сироты - а ничего не поделаешь, видно, так Господу угодно!
Но не одними исцелениями славился дивный пастырь: он всецело посвятил себя на славное дело апостольского служения, он спасал души человеческие, вырывал их из терния грехов и пороков. Долгой, неустанной молитвой, мудрыми советами и наставлениями, грозными словами вразумления и обличения он духовно совершенно перерождал всякого приходящего к нему.
Приходили к нему люди прямо из мрака светской пошлости, опутанные пагубными привычками, они так бы и влачили свою жизнь в праздности, суете, распрях, гордости, вдали от Бога, полуверующие, индифферентно относящиеся к религии и к установлениям Православной Церкви. Сходит в церковь помолиться такой человек, но как-то машинально, как бы совершает скучную обязанность: ни отрады духовной не чувствует, ни цели в жизни не видит. Машинально, как истукан, живет он: день прошел, и слава Богу! Поесть, поспать - и только, а о будущей жизни и о приготовлении к ней и помину нет. Да хорошо, если и этим ограничивается, а иной погряз в пьянстве, кутежах, ведет жизнь кутилы, мота, бросает жену, оставляет на произвол детей - и вот подобные люди приходили к батюшке! Они невидимо присылались к нему Провидением Божьим, все опутанные греховными сетями.
Казалось, невозможно было исправить таких заблудших, изуродованных людей! Но дорогой батюшка не колеблясь принимал их под свою могучую охрану, в свою благодатную, спасительную науку. Раз примет такого человека и уже не отпустит его на свободу греха и порока. Долго пересоздает он испорченного, исковерканного человека где лаской, где угрозой, зорко следит за каждым его шагом, не дает уклониться в сторону, поддерживает, подкрепляет и проливает на него благодать Святаго Духа, преподавая ему Святые Божественные Тайны - Пречистое Тело Христово и Божественную Кровь Его. Сам, дорогой руководитель, изнемогает с таким тяжелым человеком, сам, великий милостивец, несет за него тяжесть грехов.
Не может такой человек превозмочь лень и невоздержание, не может должным образом попоститься и приготовиться - батюшка прощает ему, разрешает от поста. "Я приму все на себя",- говорит он, бывало, дорогой наш ангел-хранитель, и таким образом сам батюшка постится и страдает за ослабевшего, немощного.
И вообще не любил батюшка одного наружного пощения, одной внешней молитвы; так, бывало, рассердится и заволнуется, когда услышит, что кто-нибудь принимает на себя непосильный, лицемерный пост. "Не животом, не едой спасайте свои души",- бывало, скажет батюшка. "Господу нужно наше горячее сердце, а не наружное пощение и лицемерное хождение по церквам, это все ханжество и заблуждение". "Пусть в тебе любовь будет да милосердие, а не наружная пустая набожность" - так, бывало, громит батюшка в своих проповедях, старается растопить сердце человека, требует от него внутренней чистоты, внутренних богатств добра, милосердия, кротости, смирения, терпения и покаяния.
Проповеди говорил батюшка очень часто: в воскресенье после литургии, по субботам - Великим постом причастникам и во всенощную - под большие праздники. После смерти вышли его поучения в четырех изданиях:
1. "Духовные беседы"; 2. "Воскресные Евангелия"; 3. "Великий пост (духовные поучения)"; 4. "Духовные поучения" и 5. "Очерки из библейской истории Ветхого Завета", т. I и II.
Чудные проповеди говорил батюшка. Это такая была живая речь поучения и наставления, это такая была мольба покаяния и исправления, это такая была красота выражений и сравнений, что никакими словами невозможно передать того великого умиления и потрясения, которое охватывало всю душу при благодатных звуках его проповеднического голоса.
Многие получали в проповедях ответы на свои думы, недоумения и замешательства, а многим ясно раскрывалось, как им поступить в их затруднительных случаях и обстоятельствах.
В этих проповедях выставлялся весь ужас пороков, восхвалялось терпение, смирение и послушание. Духовная гордость, как самый ужасный бич духовной жизни, возбуждала особенное внимание батюшки: это зло, эту гадину батюшка всячески старался потоптать и раздавить в своих духовных чадах. Терпение, послушание и смирение - вот какие качества должен был развить в себе человек, если он хотел получить ласку и любовь батюшки; и горе тому было, в ком батюшка замечал своеволие и упрямство: бывало, так и обличит при всех провинившегося, так и разгромит в проповедях.
Чтобы смирить гордость и кичливость человека, батюшка при всех, бывало, начнет пробирать его и выставлять на вид темные качества и дурные свойства его характера, а случалось, что иного непокорного гнал вовсе из церкви и запрещал показываться ему на глаза.
Ничего не было тяжелее такого изгнания! Гнев батюшки производил такой ужасный гнет, такую душевную муку на каждого, что многие не выдерживали этого и, как малоопытные в духовном делании, уходили от батюшки. Другие же, как более преданные, решались лучше переносить тяжесть обличения и унижения, чем лишиться батюшкиной службы.
Испытав и убедившись в преданности, батюшка обращал свой гнев на милость и принимал такого человека как уже верную овечку в свое духовное стадо.