Страница 30 из 35
Однажды под давлением скорби прибежала Елизавета Дмитриевна на вокзал Смоленской дороги - батюшка должен был поехать на дачу - и прижалась в уголок. Приехал батюшка, к нему стали подступать собравшиеся на вокзале, прося благословения, вдруг он всех повелительно отстранил и сказал: "Пустите, меня тут дожидаются". Он направился к Елизавете Дмитриевне и, как горячо любящий отец, стал ласкать ее, стараясь успокоить ее порывистые рыдания, ее тоску о тяжелом будущем. Утешенная и обрадованная, Елизавета Дмитриевна возвратилась в свой домашний уголок, но уже не прежней, унылой, безжизненной, а полной сил, энергии и надежды.
Был конец весны. Повезла она в мае своего мужа в Звенигород, где у них был свой домик; Алексей Васильевич там жил безвыездно, а Елизавета Дмитриевна иногда приезжала к батюшке, и он все молился о больном. В октябре месяце Алексей Васильевич стал проситься к батюшке и к доктору (в это время батюшка уже не служил в соборе: был болен глазами). Поехала Елизавета Дмитриевна с ним в клиники; доктор Богданов, осмотрев его, сказал, что прочтет лекцию и объяснит его болезнь студентам. Пока приготовлялись к лекции, у Алексея Васильевича сделалось сильное трясение в ногах, сам он тоже весь стал трястись, лицо его приняло синеватый оттенок. Елизавета Дмитриевна сказала об этом Надежде Николаевне Мешковой, та позвала доктора, он его опять осмотрел, и они ушли посоветоваться в кабинет; через несколько минут позвали Елизавету Дмитриевну туда и сказали ей, чтобы она его скорей везла и причастила бы и пособоровала, так как Алексей Васильевич должен сегодня ночью скончаться! Елизавета Дмитриевна свезла его на квартиру, а сама, заливаясь слезами, побежала к батюшке и плача сообщила ему слова доктора, что муж ее в ночь должен скончаться.
Батюшка дал ей прежде успокоиться, потом повел ее в приемную комнату и, став перед образами, начал горячо молиться. Излив перед Господом свою пламенную мольбу и духом получив удостоверение в несомненном исполнении просимого, пастырь опять с великой лаской и любовью начал утешать Елизавету Дмитриевну. Потом батюшка, благословив ее, сказал: "Жаль, что я не могу его причастить, потому что сам болен, но скажи ему, что я буду за него молиться и приду к нему"; потом еще прибавил: "Причастить надо, а соборовать не надо, умереть он не умрет, но еще поживет и поработает, он нам здесь еще нужен".
Елизавета Дмитриевна пошла от батюшки с полной верой; пришедши домой, она сейчас же позвала священника, больного причастили; он после этого заснул, а Елизавета Дмитриевна пошла в часовню Иверской Божией Матери. Приходит она домой, муж ее уже проснулся, такой веселый и говорит: "Какой я сон сейчас видел: будто бы пришел ко мне батюшка и дал мне кусочек просфоры, один кусочек упал; батюшка говорит: "Это твоя болезнь упала", а другой кусочек он положил мне в рот и сказал: "Не унывай, ты выздоровеешь"; потом благословил меня; у меня теперь ноги получше, не так ломят" (они у него перед этим совсем отнялись). К Рождеству Христову больной стал вставать на ноги; Елизавета Дмитриевна опять увезла его в Звенигород.
И вот Алексей Васильевич чудесно стал выздоравливать, стал возвращаться к жизни после того, как медики определили его близкий конец и даже выдана была ему бумага о его безнадежном состоянии. Вот что гласила она: "А. В. Васильев страдает бронхиальной астмой и туберкулезом легких и совершенно неспособен к работе. 30 октября 1902 года", за подписью "Доктор медицины Н. Богданов".
Итак, устами науки предписана была неизбежная быстрая смерть, устами же Божьего служителя изречена весть о его спасении и выздоровлении. Здоровье Алексея Васильевича быстро стало крепнуть; больной своим обновленным жизнерадостным видом прославлял Божие всемогущество и милосердие. Силы быстро стали цвести и крепнуть, так что в скором времени ощутилось радостное стремление к труду и деятельности. Не дожив до конца лета, в июле наши супруги отправились в Москву, чтобы опять начать деятельную трудовую жизнь. Алексей Васильевич поступил на службу и стал работать как вполне здоровый крепкий труженик, иногда только его душила астма.
В августе месяце пошли они в клиники. Богданов был переведен в отделение для лежащих; доктор Матвеев его выслушал, очень поразился и сказал: "Какая глубокая ошибка медицинская, у него легкие здоровы" - и попросил показаться Богданову, но так как к нему было трудно пройти, то он дал им письмо. Богданов его выслушал, тоже был поражен и в недоумении спросил: "Чем вы лечились?" Алексей Васильевич ответил, что ничем не лечился, но его иногда беспокоит удушье. На это Богданов возразил: "Ложитесь ко мне в клиники, я вас совсем вылечу". Но Алексей Васильевич не решился и попросил подождать до завтра.
Пошли они к батюшке, все ему рассказали, а он на это ответил: "Боже вас избави ложиться в больницу! Им хочется узнать, чем мы лечились; нет, мы не покажем, чем мы вылечились". И он уже больше в клиники не ходил.
Так совершилось великое исцеление, великое дело милосердия Божьего! Догнивающий остаток легкого, последний процесс обмена жизненных соков, последний процесс догорания жизненной деятельности - и вдруг вновь откуда-то полученный ток жизни, движения, ток дыхания, кровообращения, процесса пищеварения! И наука в глубоком недоумении, в глубоком смущении поникла перед такой непостижимой тайной и со вздохом должна была согласиться, что не всегда могут торжествовать ее законы и веления, но что и над ними есть высшая благодатная сила, которая одна может устанавливать их и управлять ими.
С этих пор прошло десять лет, а Алексей Васильевич продолжает жить и благоденствовать, чувствуя себя довольно крепким и здоровым. Такие великие чудеса совершались при батюшке, все-то он мог испросить у Господа, чтобы порадовать и осчастливить своих духовных деток.
Есть у Васильевых приемная дочка Таисия, которая досталась им знаменательно. Елизавета Дмитриевна очень сокрушалась, что у нее нет детей, и вот, зная ее беспокойство, батюшка как-то сказал: "У тебя будет дитя, но только великое дитя". И что же! В деревне, где они жили, отдана была на воспитание девочка из Воспитательного дома, которая была подкидышем. Это была несчастная заморенная девочка, вся в болячках и струпьях; невозможно было смотреть на нее, так она была изуродована. Ее воспитательница сама была больная и не могла ходить за ребенком, и вот через некоторое время она умирает на руках Елизаветы Дмитриевны и перед смертью просит ее взять на свое попечение несчастную девочку. Елизавета Дмитриевна была в крайней нерешительности, не зная, что ей делать. Ребенок был одиноким, бесприютным и сам бросился к ней на руки, когда она поманила его; тогда она написала батюшке, прося его благословения; он ответил, что это долг ее - взять девочку к себе. И вот она приютила ее у себя, стала обмывать и очищать; мало-помалу из ребенка выровнялась порядочная, умная девочка, которая теперь уже усыновлена ими и учится в церковной школе Вознесенского монастыря.
Елизавета Дмитриевна рассказывает еще, что дедушка ее, Василий Иванович Бабакин, совсем ослеп, у него была катаракта, доктора сделали ему операцию, но не могли снять ее. Когда сообщили об этом батюшке, то он сказал, что надо еще сделать операцию. Обратились к доктору Крюкову. Осмотрев глаза больного, он объявил, что можно сделать операцию, но только вряд ли будет толк; ему сказали, что батюшка Валентин советует сделать операцию. Глубоко почитая батюшку, профессор Крюков взялся за это дело и исполнил вполне удачно: старик стал видеть хотя четвертью глаза, мог ходить и различать предметы.
Часть III
Чудеса и исцеления пастыря после его блаженной кончины
Дорогой хранитель-батюшка и по смерти не оставляет своих духовных детей и быстро отзывается на их запросы и недоумения. Рассказывают о бесчисленном множестве случаев помощи и исцеления на его могиле, а также о его явлении духовным детям во сне с мудрыми ответными речами.
Одна бедная старушка два раза удостоилась явления усопшего пастыря наяву. В первый раз он явился к ней в золотой ризе и камилавке, а во второй раз в серой рясе с крестом на груди.
Это второе явление было очень дивно и знаменательно. Стоит она перед портретом Оптинского старца Амвросия и говорит: "Вот ведь у этого батюшки все его духовные дети пристроены, а у нашего батюшки многие бродят по свету без крова и без средств". Потом мысленно она обращается к своему дорогому пастырю и говорит: "Что же это ты, дорогой наш батюшка, не пристроишь нас куда-нибудь?" (Так обращалась она и взывала к батюшке, потому что по старости и слабости ей уже трудно было жить не пристроенной.) Вдруг явился к ней сам батюшка в серой рясе и осенил ее крестным знамением. Явление это было столь тихое и благодатное, что Надежда Николаевна нисколько не смутилась и даже сама вступила в разговор с усопшим пастырем.