Страница 18 из 35
Женщина отправляется туда и становится на исповедь. На исповеди она чистосердечно признается батюшке, что хочет покончить с собой, так как ей совсем нечем жить с тремя детьми.
"Что ты! Господь с тобой,- ласково вразумляет ее благой пастырь,- ведь у тебя два крыла, ты еще высоко будешь летать, и мы богатой рукой еще заживем с тобой". Тогда женщина, успокоенная такой благодатной ласковой заботливостью пастыря, немного уже начинает приходить в себя и интересуется узнать у батюшки, про какие это два крыла говорил он ей. Пастырь объясняет ей, что два крыла - это ее двое сыновей. Женщина спешит возвестить батюшке, что у нее не двое, а трое детей, но батюшка настаивает на своем. Неопытная и непонятливая женщина вступает в пререкание с ним и опять утверждает, что ведь у нее три мальчика: два уже порядочные, а третий маленький. А батюшка и не слушает ее.
Что же оказывается? Меньший мальчик вскоре после того заболел и умер, двое же других по молитвам благого попечителя-батюшки определились в учение к Густаву Листу и стали получать ежедневно по сорока копеек, потом мало-помалу они дошли до дела и получали прекрасное жалованье: один семьдесят, а другой сто рублей. Они оказались примерными сыновьями, покоили мать и дали ей возможность жить прилично, иметь хорошую квартиру и прислугу.
Вот как вырывал из пучины греха и смерти благой пастырь целые семьи и ставил их на твердую почву порядочности и благоустройства.
Одна из батюшкиных духовных дочерей, Авдотья Петровна, подходит к батюшке, он подает ей просфору и говорит: "Она очень тяжелая, но Бог поможет, ты перенесешь". И что же случилось? Муж ее был старостой в одной артели, он был крепкий, видный, здоровый мужчина, пошел он вечером в тот день в артель, внезапно с ним сделался удар, и он вскоре скончался.
Вот о каком случае сообщает Мария Гавриловна Мешкова. Идет она раз с исповеди счастливая и довольная и наталкивается на одну Дуню (тоже духовная дочь батюшки), которая много времени никак не могла попасть на исповедь. Эта Дуня в пылу ропота и говорит:
- Нужно будет идти к другому священнику, к батюшке никак не попадешь!
Марья Гавриловна начинает урезонивать ее и говорит:
- Что это ты, Дуня, так говоришь, да не возьми меня батюшка год, не возьми два, не возьми три, я и то ни к кому не пойду.
Сказала она так и совсем позабыла об этом.
Что же случилось? Прошло некоторое время, становится она на исповедь - батюшка ее не берет, всю его неделю каждый день становится - батюшка никакого внимания на нее не обращает, на другую неделю в субботу становится - батюшка не берет; так проходит несколько недель, но все безуспешно. Ничего не понимает она, сильно начинает скорбеть и беспокоиться, не зная, за что батюшка рассердился на нее.
И вот наступает Успенский пост; 13 августа, после ночного крестного хода в Успенский собор, батюшка остался исповедовать - это была последняя исповедь постом, потому что в Кремле готовились к торжеству открытия памятника государю императору Александру II. Стоит она, глаза у нее все опухли от слез, так как ее нестерпимо давила тоска. Батюшка не брал ее, хотя она стояла впереди; народ начинал кругом роптать, требуя, чтобы она уходила. Она видит, что действительно ей лучше уйти, и уже собирается отойти от дверки, вдруг батюшка отворяет дверку, выпускает одну исповедницу, берет другую, а ей говорит:
- Стой.
Потом выходит, берет ее и спрашивает:
- О чем же ты плакала?
- Как же, дорогой батюшка,- спешит объяснить ему вся измученная, несчастная Марья Гавриловна,- вы так долго меня не брали?
- Как долго? - как бы недоумевает удивленный пастырь.- Разве прошел год, или два, или три?
Тут только поняла она, почему это все так мудро устроил батюшка и за что он так долго не брал ее, и как бы в подтверждение ее догадки батюшка дает ей спасительное наставление:
- Смотри же никогда больше не хвались.
Да, она похвалилась, она сказала, что если ее батюшка и год, и два, и три не возьмет на исповедь, то все она будет терпеть и дожидаться, а тут вдруг не смогла и несколько недель терпеливо подождать.
Великий пастырь знал, как опасно самохвальство для человека и как оно губительно действует на душу, ослабляя ее лучшие, благородные порывы. Враг всячески старается уязвить душу человека и затемнить ее губительными изгибами духовной гордости и восхваления. Ничто так не противно Господу, как это недостойное кичение человека, который, будучи ничтожным малым созданием, мнит о каком-то своем достоинстве и превосходстве. И вот великий пастырь зорко следил за такой высокопарной порывистостью, мудро, спасительно охлаждая ее вразумительными уроками. Измученная продолжительными нравственными страданиями, душа понимала, в чем она провинилась, и не изъявляла уже больше охоты к дальнейшему высокопарному парению.
Одна из батюшкиных духовных дочерей, Авдотья Петровна, собиралась однажды в светлый день Пасхи к вечерне в собор; вдруг неожиданно пришли к ней гости. Наскоро напоив их чаем, она уговорила их пойти вместе в собор; гости согласились, и вот Авдотья Петровна дорогой все думает: "Господи! хоть бы батюшка подольше потянул, чтобы застать его в храме". Что же? К удивлению своему, приходит и застает еще конец вечерни; потом батюшка по окончании ее идет по паперти, подходит к ней, благословляет и говорит: "Ну, Дунечка, тянул, тянул, насилу дотянул",- дав ей понять, что ему известно было ее волнение и поздний приход в храм.
Мария Викторовна стоит в соборе (в день памяти святого Виктора) и думает: когда же память моего отца? Вдруг слышит: батюшка в алтаре громко поминает Виктора; подходит она к кресту, а батюшка и говорит ей: "Слышала, как я поминал твоего отца?" Этим он ответил ей на ее недоумение по поводу памяти ее родителя.
Двоюродная сестра матушки Елизаветы Васильевны Воскресенской, Ксения Николаевна Тарарухина, пришла раз в церковь "Нечаянной Радости" и очень сожалела, что не взяла с собой записки о родных, чтобы подать батюшке за молебном. Вдруг она слышит, что батюшка явственно поминает всех ее родных, как она обыкновенно записывала их на записке. Дочь ее обращается к ней и говорит: "Слышишь, мама, батюшка читает нашу записку?". И тут только понимает пораженная Ксения Николаевна, что за дивный прозорливец был батюшка, который, чтобы успокоить ее, сам и без всякой записки переименовал всех ее дорогих близких родных.
Марфа Евдокимовна Суханова подходит раз прикладываться к кресту, а батюшка и говорит ей: "Прыгалка моя, прыгалка". Она обиделась на такое замечание пастыря и подумала: "Что это меня батюшка называет по-детски, какая я прыгалка, что это он придумал?" Кончилась обедня, пошла она пешком в село Мазилово (за Дорогомиловской заставой), и пришлось ей все перепрыгивать через канавы; она была еще молодая, незаметно перепрыгнула пять-шесть канав, но такой непривычный маневр скакания заставил ее немного призадуматься, ей припомнились странные слова батюшки: "Прыгалка моя, прыгалка". Посмотрела она случайно вбок и вдруг видит: едет батюшка (он тогда тоже жил в Мазилове). Увидав ее, он крикнул: "Ну что, прыгалка, не правда ли, ведь я верно назвал тебя, а ты еще обиделась на меня и подумала, что я зря сказал".
Да, перед батюшкой все ясно раскрывалось: наша порочность, неправды, неправильности, греховность,- он все видел, во всем мог разобраться, а потому можно понять, сколь беспредельно велика была его пастырская деятельность при такой поражающей массе несметных семей, личностей, жизней. Надо было все распределить, выровнять, устроить; надо было всех заставить веровать, каяться, умиляться, молиться. Истинно дивный, великий был наш незабвенный старец-пастырь! Старчество - это великое подвижничество на земле. Старцы - это высшее духовное воинство, назначенное и поставленное Господом для руководства и спасения людей; они высоко чтутся во все времена. Если при монастыре бывает старец, то перед ним преклоняется весь монастырь; игумен, и тот руководствуется его советами и наставлениями. Вот такого-то великого старца дал нам Господь в наставники и руководители, а потому как горячо мы должны благодарить Господа, что удостоились знать его, наставляться им, получать его пастырское благословение.