Страница 273 из 297
Всего разговора восстановить в памяти я не могу, но содержание его сводилось к тому, что недовольны почти все: учителя, колхозники и прочее население, вследствие того, что ничего нет, все очень дорого, работают все много, а ничего не получают, везде создаются очереди. Колхозники работают круглый год, а остаются без хлеба вследствие того, что якобы их обирает советская власть. Священник Николай Швец показал:
— Наливайко довольно религиозно начитанный человек, разбирается хорошо в религиозных вопросах и производит впечатление большого оратора. Он может по нескольку часов подряд говорить на религиозные темы. К советской власти Наливайко настроен враждебно, не признает ее и считает, что эта власть не от Бога и ей не должны подчиняться. О военных событиях Наливайко говорил так, что союзники воюют против Германии больше для блезиру, только для того, чтобы втянуть в войну нейтральные страны, а потом всем вместе ударить с юга на СССР, который и будет побежден. Этот разговор далеко не исчерпывается тем, что я показал. Я сказал только самое основное, что сохранилось в памяти. После этого Степан был снова допрошен.
— Следствие еще раз констатирует, что вы уклоняетесь от дачи правдивых показаний. Назовите церковников, с которыми вы имели связь в городе Симферополе.
— При моем посещении кладбищенской церкви я встречался там с бывшим священником Капустиным, имени его я не знаю. Больше из церковников я никого не знаю и фамилий назвать не могу, хотя в лицо некоторых знал.
— Сообщите, при каких обстоятельствах вы познакомились с Капустиным.
— Я Капустина встречал неоднократно в хоре кладбищенской церкви. По совместному участию в хоре я и знал его. При встречах с ним мы разговаривали на различные темы, но религиозных вопросов я не помню, чтобы мы в разговорах касались. Также не касались в разговоре между собой и политических вопросов. Я у Капустина не был в квартире, а он как–то приходил занимать у меня денег.
— Сообщите все, что вам известно о Капустине.
— О Капустине, с его слов, мне известно, что он был священником, был в ссылке. Я не помню, где он был в ссылке, и не помню за что, хотя он мне об этом, по всей вероятности, говорил. На меня он производил впечатление человека, который слишком много болтает языком.
— Почему у вас сложилось впечатление, что Капустин слишком много болтает языком? О чем он говорил?
— Капустин много говорил о себе, о своем одиночестве, о своем горе (он похоронил свою жену), об отсутствии у него семьи, приставал с такого рода разговорами ко мне; меня эти его разговоры не интересовали, и поэтому у меня о Капустине сложилось такое мнение.
— Что еще можете добавить о Капустине?
— Больше я о нем ничего не знаю.
— Кто еще у вас есть из знакомых церковников?
— Больше у меня из знакомых церковников никого нет и не было.
— В распоряжении следствия имеются данные о том, что вы под видом распространения религиозных проповедей проводили среди верующих антисоветскую пропаганду. Предлагаю вам еще раз дать по этому поводу подробное показание.
— Я религиозных проповедей не проводил и антисоветской пропагандой не занимался.
— Следствие предлагает вам откровенно признаться в проводимой вами антисоветской деятельности и требует от вас правдивых показаний по существу заданного вам вопроса.
— Я антисоветской деятельностью не занимался, антисоветской пропаганды не проводил.
— Вы говорите неправду. Дайте показания о проводимой вами антисоветской деятельности.
— Я антисоветской деятельностью не занимался.
Хотя почти все допросы проводились ночами, Степан не ленился внимательно прочитывать протоколы и в конце каждого, прежде чем расписаться, писал своею рукою:«Протокол мною прочитан. Записано с моих слов верно».
При всех ухищрениях следователей им не удалось заставить Степана оговорить себя. Срок, отведенный для следствия, подходил к концу, а Степан по–прежнему держался спокойно и ровно и произносить лжесвидетельства против себя не соглашался. 18 января 1941 года следователь еще раз вызвал его на допрос.
— Признаете вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?
— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю.
— Следствие предлагает вам прекратить бесцельное упорство — отрицание своей антисоветской деятельности и признаться откровенно в совершенных вами контрреволюционных действиях.
— Я антисоветской, контрреволюционной деятельности не вел.
Не удавалось найти для обвинения Степана и лжесвидетелей и, к неудовольствию следователей, пришлось ограничиться показаниями агентов–осведомителей, выступивших в его деле в качестве свидетелей обвинения. 21 января Степан был вызван на последний допрос.
— Признаете вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?
— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю.
В тот же день следователь составил протокол об окончании следствия и предоставил возможность обвиняемому ознакомиться с материалами. Прочитав их, Степан написал:«С материалами следственного дела на тридцати трех листах я ознакомился. По проведенному следственному материалу виновным себя не признаю, так как антисоветской агитацией я абсолютно нигде и никогда не занимался. И никогда как на политические, так и на религиозные темы ни с кем не разговаривал. А поэтому ни в чем выше указанном виновным себя НЕ ПРИЗНАЮ».
4 февраля отдел прокуратуры по спецделам, рассмотрев материалы следствия, вынес свое заключение:«Будучи привлечен и допрошен в качестве обвиняемого, Наливайко С. П. в контрреволюционной деятельности виновным себя не признал, но не отрицает тот факт, что церковь, находящуюся в Симферополе (на кладбище), раз двадцать посещал.
Принимая во внимание, что добытых материалов для направления дела в судебное заседание не достаточно, а личность обвиняемого Наливайко С. П. является социально опасной, полагал бы: дело по обвинению Наливайко С. П. в контрреволюционной деятельности направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР».
7 апреля 1941 года Особое Совещание приговорило Степана Пименовича к пяти годам заключения в исправительно–трудовой лагерь. Перед отправкой в лагерь ему дали свидание с дочерью. И отец сказал ей, что в гостях тогда у отца Николая был не брат, а начальник следственной части НКВД, и сам отец Николай является сотрудником НКВД. Всё, в чем обвинили его, — выдумка, но поскольку решение о его деле выносило Особое Совещание, то никто не стал проверять, кто и что там говорил. Осудили его за то, что он был судим раньше.
Степана Пименовича отправили в исправительно–трудовой лагерь в Норильск. С началом Великой Отечественной войны переписка между ним и родными прекратилась. Только в начале 1945 года они получили от него первое после перерыва письмо:«До окончания моего срока остается три месяца. Даст Бог, и нам придется еще пожить вместе».
Родные послали ему письмо, деньги, посылку, но ответа уже не пришло. Через некоторое время Раиса Степановна написала в управление Гулага, откуда ей ответили, что Степан Пименович Наливайко умер 12 февраля 1945 года. От голода. Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.
Преподобномученики Тихон (Кречков), Георгий (Пожаров) и Косма (Вязников), священномученики Иоанн (Стеблин–Каменский), Георгий (Никитин), Александр (Архангельский), Сергий (Гортинский) и Феодор (Яковлев), мученики Евфимий (Гребенщиков) и Петр (Вязников) (память 20 июля по старому стилю)
Священномученик Иоанн родился 26 октября 1887 года в Санкт–Петербурге. Отец его, Георгий Георгиевич Стеблин–Каменский, был директором канцелярии Морского Министерства, а в последние годы перед революцией — сенатором по департаментам герольдики и судебному Правительствующего Сената. Кроме того он был председателем Российского общества морского права. Дед Ивана, Георгий Павлович Стеблин–Каменский, в последние годы своей жизни был Виленским губернатором в чине тайного советника. В это время он приобрел имение Биюцишки в Виленском уезде, где прошло детство Ивана. Здесь в имении была погребена его мать, Ольга Александровна, дочь вице–адмирала Александра Павловича Жандра, умершая 17 августа 1902 года.