Страница 190 из 297
О блаженной Елизавете много рассказывал основатель пустыни Св. Параклита о. Дорофей. В юношеские годы он очень любил веселую жизнь. Как–то еще семинаристом ехал он с братом–священником в Ветлугу. Брат его позвал:
— Заедем в Белбажский монастырь к Елизавете Ивановне.
Но тот был навеселе и говорит:
— Много таких подхалимок, а вы всем верите.
Но брат очень почитал истинную рабу Божию и уговорил поехать. Предварительно заехали на базар за гостинцами. Хотелось ему купить яблок и арбуз, но арбуза не нашлось, и семинарист посмеялся:«Хороша она и без арбуза».
Приехали они в монастырь и пошли к блаженной. У нее был отдельный домик в одну комнату, в которой она построила крошечную каморку, где и жила в страшном смраде и грязи; ходила всегда в холщовой рубашке; народ принимала во внешней комнате.
Вышла она к ним и начала вслух молиться Царице Небесной, припевая; молилась долго, так что семинаристу надоело ждать, и он стал думать:
«Ну какая это молитва, когда она молится вслух…«И тут она обернулась и говорит:
— А как же еще нужно молиться?
Потом она похристосовалась со всеми, а с ним не стала:
— Он ангел, с ним нельзя.
— Что ты, блаженная, — говорит будущий иеромонах Дорофей, — я в монахи не собираюсь.
— Нет, пойдешь, с тобой нельзя.
Потом приняла от них яблоки и говорит:
— Хороша и без арбуза…
Весь облик блаженной, ее слова сильно подействовали на душу юноши. Весь этот день и ночь он не знал покоя и сна, что было для него редкостью; молился Богу и думал:«Вон какой я сразу примерный стал…»
Наутро он снова пошел к блаженной Елизавете Ивановне. В наружной комнате ее не было, и она не стала к нему выходить. Тогда он подошел окошку, которое было прорезано во внутреннюю ее комнату, и заглянул. Она подошла также к окошку и хлестнула его изо всех сил.
— Что, ты! Что ты делаешь?! — он едва не кричал от боли.
Она говорит:
— Надо из тебя как–нибудь дурь–то вышибить, а то ничего не видя, возомнил о себе.
Белбажский монастырь был очень бедным, и все, что приносили блаженной, она дочиста раздавала.
— Что ты все раздаешь, — говорили ей, — умрешь и — и схоронить тебя будет не в чем и не на что.
Она отвечала:
— Придет человек, схоронит меня, паникадило зажжет и вас всех накормит.
У матери Веры двоюродный брат был церковным старостой, очень богобоязненный человек. Он давно собирался в Белбаж и все никак не мог попасть. Ездил он на базар в Ковернино, это тридцать верст от Белбажа, а оттуда всегда возвращался домой. Но однажды непреодолимая сила потянула его в Белбаж. Оставив все свои дела и намерения, он поехал в монастырь.
Приехал и узнал, что Елизавета Ивановна только что скончалась. Он очень сокрушался, что не застал ее в живых. Похоронил ее на свои деньги, зажег паникадило и устроил обед сестрам. Так сбылись слова блаженной старицы.
Блаженная Мария (Мария Трофимовна Смирнова) родилась в конце XIX века в деревне Шуда вблизи Ветлуги, отчего и назвали ее Мария Шудская.
Ходила круглый год в лаптях, без чулок, без носков, дома своего не имела. Православными почиталась за прозорливость.
Однажды встала она около окошка Марии Голубевой и начала реветь.
— Что ты, Маша, ревешь? — спросила ее хозяйка.
— Ой, да как я жить–то буду?! Как я жить–то буду?! Да я есть хочу, голодная.
— Маша, иди к нам, я тебя сейчас накормлю.
Она вошла, а муж Николай на полу спал. Она пихнула его ногой и говорит:
— Нет, не солдат. Мужик, а не солдат. Мужик, а не солдат.
Вскоре Николая арестовали.
Однажды разболелась Мария Голубева и слегла. Приходит блаженная и говорит:
— Здорово, подруга Мария.
— Здорово.
— Что — али неможешь?
— Немогу, Машенька, так голова болит.
— Тебе ведь поесть надо, да по–хорошему.
А она и вправду паек только на детей получала по сто пятьдесят граммов хлеба, а всего на семью девятьсот двадцать граммов. Блаженная принесла три десятка яиц, покормила ее, и та поправилась.
Однажды заболела Анастасия Смирнова — обе ноги отнялись, не могла ходить, ползала. Заглянула блаженная к ней в окошко и говорит:
— Я иду тебя лечить!
— Что ты, Мария, разве ты меня вылечишь?
— Вылечу. Вот несу тебе меду, сахару, яиц сырых, и будешь ходить. Давай вот, ешь.
После этого Анастасия стала ходить.
Валентина Замышляева работала на ферме, возила молоко для колхозников. Идет к ней Мария на ферму, сухари несет:
— Подруга, давай молока, у меня сухари пшеничные, будем молоко хлебать.
Налили они в блюдо молока, накрошили туда сухарей и едят.
— Подруга, ты знаешь Ольгу Лукешину да Анну Лукешину? Ольгу да Анну знаешь Лукешиных?
— Знаю, конечно.
— Я им купила поросят целый подол и под мостом всех поросят вывалила. Пускай две дуры за поросятами ходят. Поняла?
— Да что ты, Маша, под мостом поросят…
— Да тебе говорю, полудурок. Ольгу и Анну Лукешиных знаешь? Так вот им поросят принесла целый подол и под мостом, под мостишкой вывалила. Пускай за поросятами две дуры ходят.
Пришла Валентина домой и матери обо всем рассказала. И только рассказала — идет с фермы бригадир.
— Валентина, будешь ходить за поросятами.
— Да что ты, я молоко вожу.
— Да не все ли тебе равно. Ходи за поросятами. И поставили ее смотреть за поросятами.
Была блаженная такая, что кого побьет, а кто ее побьет, у кого что украдет, а у кого окошко разобьет. Иногда такое скажет, что непременно побьют. А то возьмет к кому–нибудь в печку полезет, спросит только хозяйку:«Ты что варила?» — да и повыливает варево из горшков.
За прямоту, с которой она многих обличала, забирали ее в милицию. Но однажды она там нечистотами всю стену обмарала и сказала:«Какая власть — такая мазь». Пришлось отпустить. Умерла она в Ветлуге, похоронена на новом кладбище рядом с блаженными Степанидой и Зинаидой.
Праведная Евдокия была одной из тех праведниц, которых так много было в России. Она была няней в семействе Приваловых в Нижнем Новгороде. За молитвенно–праведную жизнь все ее звали монахом, и мало кто помнил ее настоящее имя.
В семейство Приваловых она пришла, когда ей было двадцать лет, прожила в нем пятьдесят пять лет. Всю свою жизнь каждую ночь простаивала она на молитве, а днем занималась с детьми, но это только зимой. С наступлением весны она шила себе сумку, складывала в нее сухари и на все лето уходила на богомолье.
Она побывала не только у всех святынь российских, но и за границей. Была в Соловецком монастыре, в Сарове, у преподобного Сергия Радонежского, Тихона Задонского, Митрофана Воронежского, в Риме, Иерусалиме. Каждую весну хозяйка не хотела отпускать ее, потому что дети ее очень любили и за зиму сильно привыкали к ней. Но Евдокия твердо стояла на своем и уходила.
Когда дети подросли, хозяйка решительно воспротивилась пускать Евдокию на богомолье. Тогда она взяла сумку и тайно на рассвете ушла из дома. Ей нужно было идти через сад, за которым стояла мельница, и при ней жили рабочие. Увидев Евдокию, они остановили ее и привели к хозяевам. Но те, почувствовав непреклонность желания Евдокии, отпустили ее с миром. На этот раз она обещалась скоро быть назад, потому что шла только в Саров.
Прошло все лето, а ее не было. Все забеспокоились. Может, умерла в дороге, может, в тюрьму попала — она всегда уходила без паспорта. Написали ее брату, уряднику, в Петербург.
А Евдокия, придя в Саров, нашла попутчиков в Соловки. Долго туда шла, там побыла, потом пошла в Петербург навестить брата, а тот только что получил письмо от хозяев. Он встревожился сам и ее напугал, купил билет, посадил в поезд, и она смиренно, нимало не осердясь за такой прием, отправилась домой. И хотя Евдокия жила у людей, жалованья не получала и работала только за кусок хлеба и одежду, она умела творить милостыню. Однажды хозяйка сшила ей шубу и подарила. На другой день Евдокия опять была одета в рваную тужурку. Хозяйка вскипела.
— Монах, постыдись, куда ты новую шубу дела?
— Не сердись, барыня, не сердись, пани, брат Божий голый был, нельзя было не одеть.
Отдавала она и все свои новые платья, даже выпрашивала у других, чтобы отдать. Если ей шили кофту с юбкой, то она считала своим долгом отдать то или другое. Тогда хозяйка придумала шить ей платья капотом. Сшила. И вдруг видит, идет Евдокия в какой–то коротенькой юбочке.
— Ты что это, монах, надела?
— Ничего, барыня. Я отрезала кофту–то, а юбку себе носить оставила.
Иногда Евдокия приходила в столовую к чаю с большой кружкой и просила ей налить чаю да сделать послаще с сахаром и еще варенья туда положить.