Страница 162 из 297
Однажды, когда блаженный жил у Груздевых, он начал с самого утра петь заупокойные стихиры и пел их почти весь день. Хозяйка слушала, думая, когда же он кончит, и наконец спросила:
— Что ты все заупокойные стихиры поешь?
Ничего не ответил Максим, продолжая петь, а через некоторое время, кончив петь, сказал:
— Ну, теперь все. Отпето. Опускайте в могилу.
Вскоре приехали из Кинешемского Успенского монастыря и сказали, что в монастыре умерла монахиня.
Как–то еще до начала гонений блаженный, проходя мимо Кинешемского монастыря, сказал: — Подушки–то, подушки какие! Разве это монахини? Все разлетится. Все.
В середине двадцатых годов монастырь был закрыт, в его зданиях поместилась следственная тюрьма.
Сердце Максима не прилеплялось ни к чему земному; деньги он презирал, а если ему кто их давал, то он потрет их, потрет, да и бросит или сунет куда–нибудь.
Однажды прибежала соседка Груздевых к Максиму Ивановичу:
— Максим Иванович, ведь у нас землю–то отнимают!
— Ну и что? — невозмутимо ответил блаженный. — Тебе жалко, что ли?
— Да как не жалко? Конечно, жалко.
— Ах ты, жалко, — покачал головой блаженный, — да ты возьми в карман землю–то и ходи, раз тебе жалко.
Духовно близкие отношения Максим Иванович вел с епископом Ки–нешемским Василием.
— Многих я видел подвижников, молитвенников и духовных людей, — говорил о нем святитель, — но этот ближе всех к Богу.
Владыка Василий ходил к блаженному Максиму Ивановичу пешком. И когда бы он ни задумал прийти, Максим Иванович всегда заранее знал о его посещении. Однажды он предупредил о его приходе хозяйку, и она бросилась убирать в избе. Но не успел святитель войти, как блаженный сам указал ему место:
— Ты, владыко, здесь на пороге садись.
— Да как же так! — всплеснула руками хозяйка. — Я уже и скамеечку вытерла…
— А ему тут… тут… Садись, садись здесь! — настойчиво повторял блаженный, показывая на порог.
Святитель не стал возражать. Это было незадолго до ареста епископа.
Но праведнику закон не лежит. Однажды Максим Иванович передал через близких святителю, что хотел бы причаститься. В назначенный день епископ Василий пришел к блаженному. Сидит, ждет. А Максим Иванович в это время с мужиками беседует. Те ему уже и покурить предлагают, и он не отказывается, закуривает.
Видя, что напрасно его ожидание, епископ послал за ним келейника и, когда Максим Иванович пришел, строго спросил:
— Ты что–нибудь ел?
— Немножечко поел, — ответил блаженный так, точно только этого вопроса и ждал, и добавил: — Уж больно ты строг, владыко, я совсем немножко, чуть–чуть поел, а будет время, когда поемши будут причащаться.
О будущем ли он говорит? Не прелестное ли это пренебрежение ко святыне? — подумал святитель, сам строгий подвижник и ревнитель церковных канонов. И благословил своих духовных детей повременить обращаться к блаженному за советами.
Через некоторое время Максим Иванович снова позвал владыку к себе — причаститься.
— Ну, что, Максим Иванович, не ел, не пил? — спросил тот, войдя.
— Не ел, не пил, владыко святый, — ответил блаженный с кротостью благообразного Иосифа, принимающего на свои руки пречистое тело Христа.
После исповеди все сомнения у святителя рассеялись, и он вновь благословил духовных детей обращаться к блаженному. Многие, видя, какую жизнь он ведет, говорили ему:
— Максим Иванович, ты уже спасен, ты уже в Царстве Небесном.
— А кто это знает: в Царстве ли? — ответит блаженный, глянет на образ Царицы Небесной. — Царица Небесная! — воскликнет, и слезы сами собой побегут по щекам.
Зная службу на память, он на Пасху пел ее всю дома. Сядет против окон и радуется.
— Смотри, — скажет хозяйке, — ангельская душенька, как солнышко играет.
А сам смотрит не на солнце, а на святые иконы.
Незадолго до своего ареста Максим Иванович пришел к о. Николаю Житникову и сказал:
— Отец Николай, давай багаж собирать.
И действительно, вскоре они оба были арестованы.
Председателем первого в тех местах колхоза был Василий Сорокин, а сын его, Владимир, работал в колхозе трактористом. Оба они не любили блаженного и писали доносы властям, чтобы те арестовали его. И, наконец, зимой 1928 года к дому, где тогда жил Максим Иванович, подъехали сани с возницей–милиционером. Случившийся тут Андрей Груздев спросил:
— За что вы его арестовываете?
— Да нам не жалко, — ответил милиционер, — он нам не мешает, но на него уже третье заявление подано, чтобы его арестовать. Так что собирайся, Максим Иванович, поехали.
Собирать Максиму Ивановичу было нечего, никакого имущества у него не было, сел он в сани, и они отправились. По дороге им встретилась женщина, которая, узнав блаженного, спросила:
— Куда это ты, Максим Иванович, поехал?
— К Царю на обед, — ответил блаженный.
В Кинешемской тюрьме Максима Ивановича подвергли жестоким мучениям, попеременно держа то в жаре, то в холоде. Но недолго он здесь пробыл и был переведен в другой город. Здесь блаженный оказался вместе с о. Николаем Житниковым, который явился свидетелем его кончины, и написал из заключения кинешемцам, что блаженный Максим умер как великий праведник.
Блаженная Елена родилась в городе Кохме Владимирской губернии (ныне Ивановская область). Родителей ее звали Михаил и Александра. Всю жизнь она прожила в родном городе, отлучаясь лишь в паломничество по святым местам. Она рано вступила на путь подвига и юродства и стяжала, по свидетельству ее знавших, неоспоримые благодатные дары духовного рассуждения и прозорливости.
В одно из своих паломничеств в Дивеевскую обитель она получила благословение принимать всех к ней приходящих. В доме Елены стоял гроб, в котором она спала. Однажды, когда она легла в гроб, к ней по доносу пришли милиционеры; они постучали в дверь и вошли.
Она высунула из гроба голову — они побежали. Блаженная выскочила вслед за ними и закричала:
— Ребята, я жива, ребята, что вы побежали.
Но они бежали без оглядки и уже не вернулись.
Блаженная Елена духовно наставляла и поддерживала множество людей. К ней за советами приходили почти все кохомские священники, любившие ее за тот свет чистой духовности, который излучала ее очищенная подвигами душа.
Блаженная любила священников Кохмы и Шуи за их духовный настрой, предупреждала их о грядущих событиях, как вразумлял ее Господь. Как–то она сказала:«Это еще хорошо, здесь попы с головами, а в Иванове я была, там все попы без голов»(В это время почти все ивановские священники были обновленцами).
Блаженная Елена явила такую высоту жизни и очевидные духовные дарования, что для православных ее советы и слово были непререкаемы. Во время гонений на Церковь во второй половине тридцатых годов блаженная была арестована и отвезена в тюрьму города Шуи. После недолгого пребывания здесь блаженная Елена была расстреляна.
Свет ее веры не напрасно светил. При возникновении и кратком торжестве обновленчества, когда бывало, что почти все священники иных городов переходили в него, в Кохме только один священник, Добродеев, вступил в обновленчество, надеясь, впрочем, что другие последуют за ним. Но этого не произошло. Были арестованы за верность православию и скончались в заключении священники города Кохмы Алексей Преображенский и Николай Авдаков[17]1, которого обновленцы особенно ненавидели за его ревностное служение. Служил он вдохновенно и проповеди говорил такие, что людям долго не хотелось покидать храм.
Арестованных священников увезли в Иваново и здесь изощренно мучили. Их заставляли ходить за водой по ледяной крутой горке, на которую невозможно было взобраться. Они падали, тюремщики понуждали их подниматься и снова взбираться. Они снова падали, их поднимали. И так — до изнеможения. Их сажали в камеры, полные голодных крыс; водили в баню, где в это время были нагие женщины.
Однажды, когда это случилось, о. Николай Авдаков сказал тюремщикам:
— Не мне, а тем должно быть стыдно, кто распорядился привести нас сюда.
Сразу же после его слов священников увели. Отец Николай пробыл в заключении четырнадцать лет и в заключении скончался.
Священник Михаил Шомфонов служил в Кохме, его арестовали и приговорили к пяти годам заключения; когда срок заключения закончился, он был отправлен в Кинешемскую тюрьму и здесь замучен.
Блаженный Мишенька (Михаил Поликарпович Голубев) родился в деревне Якимово Костромской губернии. В молодости ходил с гармошкой и пел песни, а из молодого возраста вышел — стал в церковь ходить и юродствовать, жил последние годы в селе Жарки Ивановской области. Спал он на голых досках, положенных кое–как: один конец на залавке, другой на шестке. Никакой постели у него не было, под голову клал полено. Носил вериги — железное кольцо, которое со временем вросло в тело.