Страница 60 из 73
Все вещественные признаки церкви были подвергнуты сомнению, притязания церкви опостылели и человеческая культура творилась и совершенствовалась вне церковной ограды, таинственно, быть может, пребывая в церкви мистической, вещественно–неуловимой. Притязания исторических церквей на авторитет, на верховный критерий религиозной истины вращаются в порочном круге, с логической стороны являются petitio principium [108]. О, конечно, истинная церковь
[251]
авторитетна, конечно, в ней хранится религиозная истина, и только пребыванием в мистической церкви достигается общение с Божеством.
Мистическая церковь вечно пребывает в своей абсолютной истинности, правде и красоте, перед ней мы хотим благоговейно склониться, но церковь историческая, по–видимому, так же легко, как и все человеческие учреждения, впадает в заблуждение и являет собой пример человеческого самообольщения и самодовольства: это мы видим во всяком клерикализме. Вселенские соборы признавались религиозно суверенными, в их решениях видели авторитетное воплощение самого Бога. Но вселенские соборы были собранием людей и нередко плохих людей, в собрании этом вопросы решались суммированием человеческих голосов, а вряд ли возможно отдать во власть подобного критерия судьбу религиозной истины. Между Западной и Восточной церквами существует разногласие по вопросу о том, какие соборы считать вселенскими: соборы 861 и 879 годов отвергли на Западе, собор 869 года отвергли на Востоке. Был и разбойничий собор [109]. Да и другие соборы, не признанные разбойничьими, не всегда являли собой пример Христовой любви. И нет возможности установить тут верховный критерий сложением и вычитанием человеческих мнений, высказанных на поверхности исторической жизни. Авторитетность соборов основывается на том предположении, что в них непосредственно присутствует Св. Дух и открывает истину через членов собора, которые высказывают мнения не человечески–субъективные, а сверх–человечески–объективные.
Но какой собор является истинным, а какой нет, где подлинно присутствует Св. Дух, а где нет, это уже решается не собором, анепосредственным религиозным восприятием, более авторитет-
[252]
ным, чем сам собор. Я верю, что вселенские соборы выработали истинные догматы, но вера моя покоится не на авторитете, а на свободном религиозном восприятии. В церкви присутствует Св. Дух и в этом только источник авторитетности церкви, но где истинная церковь, где нет, в какой церкви присутствует Св. Дух, а в какой не присутствует – это уже решается религиозным восприятием, которое авторитетнее церкви. Точно также и вопрос о том, что есть подлинное Священное Писание, а что нет, решается религиозным восприятием, которое, в известном смысле, выше самого Писания. Что Иисус из Назарета, – исторический факт, о котором рассказано в книгах, и был Христом–Логосом, раскрывающимся философскому и религиозному сознанию человечества, – это решается не авторитетом Писания, не утверждением исторической церкви и не философией, не исторической наукой, а непосредственным религиозным восприятием, благодатным гнозисом, который принято называть верой. Само же религиозное восприятие по природе своей не индивидуально, не произвольно и не субъективно, а сверхиндивидуально, соборно и объективно. Но всегда остается возможность ложного восприятия, и потому религиозная жизнь трагична, бремя свободы нельзя снять никакой теорией авторитета, всегда пребывающей в порочном кругу.
Искание абсолютного церковного авторитета, избавляющего нас от всякой муки сомнений, от свободы религиозного выбора, с роковой неизбежностью должно было привести к папизму. Чтобы подчиниться авторитету, достоверно отделяющему десницу от шуйцы [110], освобождающему от свободы, нужно найти наместника Христа на земле, нужно установить эмпирическое бытие человека с сверх–человечески–непогрешимой волей, не по–человечески, а по–божески мыслящего. Папоцезаризм, заканчивающийся догматом непогрешимости, есть неизбежный результат искания абсолютного авторитета в религии. Нужно обоготворить какого‑нибудь человека, чтобы во внешнем эмпирическом мире услышать слова абсолютно авторитетные, принудительно толкающие на правый путь. Но это искание абсолютного церковного авторитета, эта жажда отречения от своей свободной совести и свободного разума совсем не есть показатель благочестия, это искание безбожно, в нем соблазн Вели-
[253]
кого Инквизитора, предательство своей свободы во имя спокойствия. Ведь религиозная истина постигается только в реально–мистическом восприятии, в свободном опыте общения с Божеством. Нужно ощутить и сознать реальную данность религиозной правды и можно подчиниться только авторитету этой реальной данности, этому внутреннему раскрытию Божества в нас, осмысленному разумом. Католическая теория авторитета (да и православная) соблазнились искушениями Великого Инквизитора, искушением «чудом, тайной и авторитетом», одним из искушений диавола, отвергнутых Христом. Захотели веры от чуда, правды от авторитета, религиозного света от тайны, нераскрывшейся разуму. Но последний критерий, отличающий правду от лжи, свет от тьмы, – только в непосредственных данных реального опыта и оценках абсолютного разума, в деле этом нельзя положиться на других, на внешний мир, и учит этому не только философия, но прежде всего Христос. Истину эту отрицает только дух Великого Инквизитора. А что всякое религиозное знание сверх–индивидуально, соборно, то ведь и философское знание соборно, и разум по природе своей соборен, и всякое постижение мировой тайны дается лишь слиянием с душой мира, с церковью. Теория авторитета есть прекращение мистического опыта: авторитета не искала первоначальная христианская община, богатая мистическим опытом и непосредственным религиозным светом 1.
Жажда сохранить органическую связь с живой конкретностью истории, не отрываться от того, что в религиозном прошлом облекалось в плоть и кровь, жажда эта не оправдывает теории церковного авторитета, авторитета соборов и т. п., так как наше живое отношение к историческому прошлому основано опять‑таки на религиозном его восприятии, которое оценивает это прошлое, сближает нас с подлинно реальным и родным. Вся религиозная жизнь покоится на соборном и объективном религиозном восприятии.
1 Вл. Соловьев говорит в «Критике отвлеченных начал»: «Ничто не препятствует представить такое состояние общечеловеческого сознания, в котором традиционное основание религии будет совершенно поглощено мистическим, т. е. религия для всех будет основана на непосредственном восприятии божественных вещей, а историческое предание останется только в сознании, как идея пережитого прошлого».
[254]
Рационалистическое вырождение протестантизма, постепенное превращение его в тепло–прохладную мораль заслоняет для людей новых религиозных настроений великую историческую роль протестантизма, безмерное освободительное значение религиозной реформации, абсолютно утвердившей свободу совести и тем зачавшей историю человека Нового времени. Освободительная правда протестантизма во всех его исторических разновидностях была религиозным протестом против невыносимой лжи католической церкви, возрождением религиозной свободы, установленной Христом, была уже столь знаменательным для новой истории и столь согласным с духом Христовым утверждением абсолютного значения человеческого лица. То было спасение от соблазнов Великого Инквизитора, в которые все более и более впадала историческая церковь. Могучее реформационное движение было возрождением внутренней религиозной жизни, которая к концу Средних веков начала падать, так как условная, насильственная ложь заменила внутреннюю, свободную правду. Инквизиторский соблазн внешним и вместе с тем абсолютным церковным авторитетом был куплен дорогой ценой, человечество сбилось с религиозного пути и по наше время не может на него стать. В протестантизме была правда освобождающая, но не созидающая, правда, скорее, формальная, нежели материальная.
Эмпирические очертания церкви начали расплываться, церковь постепенно теряла свою вещественность, делалась отвлеченной, и рационалистический индивидуализм оказался пределом этого переворота. Новый органический религиозный период в истории человечества так и не наступил, критическая раздробленность и дифференцированность все увеличивалась и довела до полной иллюзорности бытия, констатируемой позитивизмом. Протестантизм в дальнейшем своем развитии пошел не по пути реального мистического переворота, нового религиозного творчества, а по пути переворота рационалистического. Протестантская теология XIX века уже совсем рационалистична. Дух лютеранской религии постепенно подвергается влиянию позитивизма. Мистическая струя была еще сильна у первых реформаторов, великие германские мистики все были более или менее протестанты: Май стер Экхарт был предшественником