Страница 2 из 73
* * *
В современном мире к мистике существует пренебрежительное отношение. Очень далека мистика от существенных интересов, которыми живет наш мир, трудно связать ее с общественным устроением, которым так занята наша эпоха. Господствующее сознание этого мира видит в мистике или психологическую ненормальность, или индивидуальное, неинтересное для людей жизни чудачество, или подсознательную жажду фикциями и призраками остановить реальный и разумный прогресс жизнестроительства. С мистикой перестали считаться в наши дни; человека, вступившего в эту область, признают ныне отпетым, относятся к нему как к ненужности, и гуманные социалисты подготавливают уже для подобных людей богодельни, в которых будут обращаться с ними как с тихими помешанными. Таково отношение современных «сознательных» людей, для них не существует проблемы мистики, эти «скептики» все знают и ни в чем не сомневаются. Бессознательная же масса просто
1 Шлейермахер считал, что христианство есть религия религий, универсальная религия [3].
[9]
отождествляет мистику со всем таинственным, загадочным, непонятным, безумным: истины религии смешиваются с грубыми суевериями, мистический опыт с оккультическим и спиритическим шарлатанством. Люди поверили, что солнечный свет рациональности окончательно победил лунный свет мистики. Но заболевшие рационализмом не видят солнечного света, живут в подземелье при слабом, искусственном освещении и даже отраженный лунный свет, свет переходной романтики, ближе к солнечной мистике, к зрячему мистическому реализму. Тусклое освещение нашей эпохи, гордящейся своей здравостью, не солнечное и даже не лунное, а керосиновое. Керосиновую лампу смешали с солнцем, рассудок — с разумом.
Пора рассеять мрак, который окутывает мистику и некоторыми «мистиками» охотно поддерживается. Прежде всего нужно отказаться от заблуждения, свойственного и врагам и друзьям мистики, будто мистика — какое‑то особое призвание, особый дар, свойственный немногим, чуть ли не особая специальность и профессия, или искусство, подобное поэзии или живописи, не всем доступное. Когда мы говорим, что N. N. — мистик, мистически настроен, обладает мистическим опытом, то этим мы даем психологическую характеристику человека, определяем его психологический тип. Но что значит, когда мы, мистики по философским убеждениям и религиозным верованиям, для которых мистика есть что‑то объективно–реальное, а не субъективное только, когда мы говорим, что N. N. совсем не мистик, что у него никогда не было и никогда быть не может никакого мистического опыта, и к этой категории относим большую часть людей? Мы стоим перед каким‑то роковым недоразумением, очень опасным для судьбы сознательного мистицизма.
Мистика есть лишь субъективное состояние, ничем не отличимое от галлюцинации и иллюзии, особый вид психологической рафинированности и не более того, если она не свойственна объективной природе человека и мира. Или мистика есть самообман, от которого мы должны освободиться, или она естьобъективное состояние природы человеческой и природы мира, которое только, в большей или меньшей степени, ощущается и сознается Я утверждаю, что все люди в известном смысле мистики,
[10]
и не хотят признать себя таковыми лишь по ошибке ложного рационалистического сознания и по слабости своего сердца, слишком привязанного к тускло–керосиновому освещению; утверждаю, что всем людям свойствен, в большей или меньшей степени, мистический опыт. Только потому я и верю в объективную истинность мистицизма, в реальность мистики. Если же стать на почву чисто субъективную и видеть в мистике лишь индивидуальную, иррационально–произвольную особенность, то падает различие между мистикой и мистификацией, и мы не выходим из клетки психологизма, которую мистика прежде всего призвана разбить. Мистика субъективная и не реальная, не связанная с объективной природой мира, и есть мистификация. «Мистики» иногда любят мистификации и это значит, что не перешли они еще к реализму и объективизму, что заключены еще в слепой субъективности, что не вырисовалась еще личность из иррационального хаоса. Нельзя сказать: будь мистиком, и найдешь путь к спасению, так как мистика есть только подлинная стихия человеческой и мировой природы, а не исход.
Мистика не есть учение о мире, не есть искусство, с помощью которого люди идут к свету, не есть путь, которым утверждается добро и отрицается зло. Мистика — первоначальная стихия, общая у человека с мировым бытием, стихия, в которой соединяется человеческая природа с первоосновами мирозданья, прикасается к «древнему хаосу» [4]. Это транспсихические переживания, самые первоначальные, первозданные — стихийный корень человеческого существа. Мистика есть трансцендентная искренность, преодоление всех лживых условностей эмпирической жизни, обнаружение своей подлинной действительности. Есть мистика в ощущениях и чувствованиях, связанных с жизнью пола, с тайной любви, в единении и слиянии с природой, в тайне рождения и смерти, в тайне всякого творчества. Все истоки человеческого бытия — мистичны, и человек постоянно возвращается к своим мистическим, транссубъективным корням. Ощущение мировой тайны есть мистическая стихия, и в стихию эту погружается человек в важных и значительных событиях своей жизни; бывают минуты в жизни самого здравого позитивиста, когда ему дается
[11]
подлинный мистический опыт, хотя он с упорством, достойным лучшей участи, не называет его по имени. Конечно, Огюст Конт, основатель позитивной философии, был мистиком и ему знаком был мистический опыт, об этом свидетельствует вся его биография, его культ вечной женственности, его позитивная религия. И все‑таки мы его называем позитивистом, а Плотина, Якова Бемё или Шеллинга — мистиками. Конечно, некоторые позитивисты и материалисты испытывают мистические переживания, когда слушают музыку, когда любят, когда приходят в экстаз от красоты природы. И все‑таки мы продолжаем называть их позитивистами и материалистами, мистиками же называем совсем других людей. Если мистический опыт и мистические переживания заложены в природе всех людей, если мистики — не только Мейстер Экхарт или Вл. Соловьев, но равно и Огюст Конт и многие позитивисты, способные к экстазу, восторгу и вдохновению, то не стираются ли все краски и не будет ли различие между мистикой и не–мистикой исключительно интеллектуальным, т. е. не в переживании бытия, а в учении о бытии?
Нужно подвергнуть мистику более точному философскому и гносеологическому анализу. Для теории познания мистика противоположна рациональному, закрывающему первооснову мира, рационализм же с его разновидностями (эмпиризмом и критицизмом) покоится на разъединении субъекта и объекта, на разрыве между познающим духом и бытием, в силу чего объект рационализируется, обусловливается, бытие делается мертвым. Вот почему рациональное познание так трагически не удовлетворяет нас, как будто бы бьет мимо цели, отделяет нас окончательно от бытия, а не соединяет с ним, дает нам, вместо живого существа мира, мертвые отвлеченности. Рационализм (и эмпиризм и критицизм) не питается соками живого бытия; не ощущается в нем трепетанье объекта, слитого с субъектом, бытия, вошедшего в познающий дух. При рационалистическом отношении к миру человек сносится с ним через посредников, которые делают невозможным слияние. Мистика прорывается из клетки субъективности, условно рациональной ограниченности на свежий воздух жизни вселенской. Строго гносеологически мистика может быть опре-
[12]
делена, как состояние, покоящееся на тождестве субъекта и объекта, как слияние человеческого существа с универсальным бытием, как общение с миром, ничем мира не обусловливающее 2. Такое определение мистики вполне оправдывается историей философии и не может быть названо произвольным. Мистиками всегда и называли тех, которые допускали возможность сверх–рационального слияния с существом мира, с первоосновой бытия, которые снимали противоположность между субъектом и объектом, интуитивно проникали в мировую душу. Элементы мистические можно найти у всех великих, больших философов, так как все они утверждали сходство между субъектом и объектом, все интуитивно проникали в сущность мира, как бы рационалистически ни звучала их теория познания. Ведь всякое познание соборно, а не индивидуально, разум соборен по своей природе. Поэтому я отношу к философам–мистикам не только Плотина, но и Платона, не только Якова Бемё, но и Спинозу, не только Шеллинга или Баадера, но и Гегеля и Шопенгауэра. Неужели платоновский Эрос [5], спинозовская «познавательная любовь к Богу» [6], гегелевское свержение логики и отождествление субъекта и объекта не есть мистика? 3 Рационалистическая же антимистика вся основана на разрыве, разъединении, отвлечении, на создании условного, кажущегося, мертвого бытия.