Страница 30 из 42
"Вы страху не видали, жили спокойно, и теперь хорошо живете, и вам папаша денежки посылал, а вы этим врагам помогали, все переменить чтобы. Ну, и радуйтесь все переменили! А мы головы клали, чтобы дело поправить и сколько нас полегло, молодых жизни мы не видали, калеки теперь. А вы еще спрашиваете, за какую Россию воевали! Одна у нас она. Не видали вы ничего, ну, вот, на меня смотрите!.."
А у него рана на ране, рваный, истерзанный, руки побиты, хороших сапог нет, и как на жулика на него глядят, в квартиру пустить боятся. Он ему начистоту и выложил. Дяденька так и заполошился, слова сказать не мог, только ка-ка-ка ка-ка-ка запнулся. А Васенька разошелся, не унять. В прихожую выбег, шинельку свою схватил, а лакей к двери кинулся, не пускает. Понашему они кричали, лакею-то не понять, перепугался. Тот лакея отшвырнул, сильный он, ведь выругался поихнему, а дяденька за ним "постой, погоди!" А лакей в Васеньку вцепился, такой скандал. Васенька его саданул, как надо он и по-англиски умеет, и по-ихнему умеет, очень воспитанный ругнул его так! И дяденька приказал лакею не встреваться. Стал говорить нечего серчать, возьми пальтецо и шляду А тот, понятно, расстроился, все-то разворотил-припомнил, чего ему выпало на долю, сердца не мог сдержать
"Лакею вашему подарите! от вас ничего не надо такое от вас наследство получили довольно с нас!.."
А старик тоже раскипятился, кулаками замахал
"Так ты, говорит, за наследством ко мне явился? не разобрал, в горячке, обиделся, что не новое пальто мало тебе на месяц положил? А я, может, пощупать тебя хотел!.."
Чего сказал-то, не постеснялся. А тот, сердце-то разошлось
"Довольно с меня, по-щупали!.."
И ушел. Старик ему на другой день триста франков прислал, а тот ему ту ж минуту назад деньги, ни слова не написал. Старик к нему прикатил давай мириться! Да и наскочил на камень. Васенька к нему вышел на лестницу, к себе не впустил, упря-мый тоже только и сказал:
"Идите к вашим друзьям, а обо мне, прошу вас, не беспокойтесь не пропаду без вас!"
Дверь перед носом и захлопнул. Тем дело у них и кончилось.
Уж он в американский банк поступил: знакомого анжинера встретил, у папеньки на углю служил, он его и устроил. Прислал Васенька нам денег и визу обещал выправить. Так и расстроилось. А Катичка все-то говорила: у дяденьки отдохнем, на теплом море. Вот мы и отдохнули. Да что дальше-то вышло, барыня
XLV
И приходит к нам газетчик, на улице Катичке попался. А он Катичку знал, как сыматься ее возили, в Крыму когда. И говорит: "вас и здесь на картинках смотрели, прямо ломилась публика!" И у него уж будто дознавались дилехтора, где такая красавица, из Крыма он загодя усклизнул. А он и в ихних газетах умел печатать. Поднесли ему винца, он и расположился: "да тут прачки сыматься лезут, а вы самая главная зве-зда!.." все ее так зве-зда! "да вас с руками и с ногами все оторвут, цены вы себе не знаете!" Наговорил нам с три короба. "Я, говорит, этого дела не оставлю, тут и для меня жареным пахнет", и укатил. Катичка так расстро-илась, сама не своя. Вытащила свои патреты, и все перед зерькальцем, глазки таращила, красовалась. Пошли на службу, а барышни и показывают газетку, а там про Катичку. приехала знаменитая звезда, уж ее американцы торгуют! Газетчик тот нахвастал. Так все и подивились, и грек как-то и верит, и не верит: "может, вам, говорит, милиены посыпются меня не забудьте". Приходим домой письмо от Васеньки. У той, горбатенькой, побывал, католичка которая, графы-ни сестра-кузина. Она уж в ихнем монастыре, и веру сменила. Да хроменькая еще, ну, кто за себя возьмет такую. А карактер у ней ангел чистый. Так и отписал. Письмо, то, страшное, прочитала монашка, перекрестилась, четки стала перебирать.
И сказала, монашке как полагается: "воля Божия", по-французскому сказала: по-нашему, может, разучилась, ай уж ей так полагается, католичкам: "и желаю вам счастья, и вашей супруге, и я ей напишу, в благословение" адресок спросила.
Васенька нахвалиться не мог, какая божественная. Годков уж за тридцать, иссохлая вся, живые мощи. Катичка так и осветилась, письмо уж нестрашно стало, нет на нас зла у католички. Только порадовались, через три-дни заказное нам, с черной каемочкой, и с печатью с черной, по упокойникам вот печатают. Испугалась Катичка: помер кто-то! Распечатала, от нее, от католички, сверху иконка нарисована, Мадонна называется. Самая тут змея к нам и подползла, с печатью-то. И слов, барыня, немного, да другое слово ножа вострей. Она и наточила, нашла слова. А так французское письмо, воспитанное. Значит, так "желаю вам спокой душе, и вашему жениху как благородно поступил и душа моей мученицы-сестрицы будет молиться у Господа" про Господа помянула! "у престола господня и пусть ее страдание не мучает совесть вашу а я, говорит, буду молиться прости нам, Господи, согрешения". И имя приписала: сестра Бетриса. А внизу, с уголку, была графыня Галочкина. И правда, Га-лицковая. Вот и монашка: зло-то чего не делает! А ее злая любовь в католичку загнала, злость-то в ней и кипела. И образованная какая Да что, простому человеку в ум не взойдет, а образованные сумеют написать. С Катичкой-то чего было? Да уж сами понимаете.
XLVI
Сразу закаменела будто. За головку, вот так вот, стиснулась, помертвела Я "что с тобой, что с тобой?" не Васенька ли помер, подумала: похоронное письмото после уж она все сказала, не знала я. А она "оставь, ничего". Утром было, не пошла она на службу, и я осталась. Легла на диванчик, и кушать не желает. Ночь подошла, и она и спать не раздевается. Два дни так, воду только пила. Благодетель наш пришел, казак, "чего не приходите, грек грозится, тыщи народу набиваются". Шепнула ему барышня прихворнула, придем завтра. А она уж чемоданчик купила, деньги-то Васенька прислал, а то наши шибко ободрались, Парижу показаться совестно. А тут и Париж полетел "не поедем никуда!" Ничего я не поняла. Письмо от Васеньки! Печка у нас топилась, бац в печку, не распечатамши. Тут я и поняла: старые опять дрожжи. Дернуло меня, и говорю: "Чего изводишься? красивая, молодая клином, что ль, свет сошелся? Я вон и сон видала собака к нам прибежала, друг придет". Как она на меня глянет! глазами обожгла. Дня четыре так мы молчали.
Жарынь, духота, двор вонючий, турец-кой, и помойка невывозная да медники во дворе, по тазам стучат, голову простучали, и мух этих терпенья нет, как жиляли, турецкие, что ль, злющие такие, а она лежит жалости смотреть, всю ее мухи иссосали, а она не чует, как упокойница. Надумала-належала, как вско-чит!.. "Это я-то! в яме-то такой!.." и давай хохотать-качаться. Подумала с ума она сошла. Глядит в угол, на метлу, будто чего там видит, метле головой кивает. Притихла я, не дышу, что будет. Оделась она, припудрилась, губки ружой этой навела пошла. Сердце у меня упало: ну, в море кинется! А тогда сколько бывало так-то. Дрожу молюсь. Часа два я томилась, приходит, редиски мне принесла: покушай. И сама погрызла. Телеграмма нам. Прочитала порвала. Пришла нам виза. Письмо за письмом, телеграмма На службе отказалась, и меня взяла с места, замудрила: "довольно с нас", говорит. Вижу с голоду будем помирать. Встала поутру как-то, поглядела в окошечко а и глядеть-то некуда, на вонючую помойку, да окно в окно скорняк безносый кошачьи шкурки сушил И говорит, будто кому грозится: "да что я, пыль какая? это я-то!., чего здесь торчу, чего жду?!" за голову себя схватила. Обрадовалась я, "и всамделе, говорю, чего нам тут проживаться и виза есть, и деньги на дорогу присланы, там, может, посветлей нам будет". Как она захохочет! Деньги выхватила из сумочки Васенька нам прислал в клочки изорвала!
Я потом их подобрала, в платочек завязала, мне знающий человек в Париже уж обменял, на хорошие, ничего мы не потеряли. Изорвала на клочки, уставилась на меня глаз свести не могу, будто меня заворожила, истинный Бог. С пеленок ее знаю а она меня ликом обожгла! Чисто ее сменили, не Катичка. Я такой красоты и не видала, такой страшной. Глазищи стали сожгут прямо. Волосы разметались, личико разгасилось, рубашечка с плеча спустилась будто не человек, не Катичка моя, а арха-нгел грозный. И такая красавица, каждый с ума сойдет. Заворожила не оторвусь. И будто не своим голосом:
"Обноски донашивать?!. записочку-то ей графыня получите мои обноски? про Васеньку, будто, намекнула, чашечки подавать? грек грозится?! Довольно, сыты! Чего ты ревешь, дура? а я напугалась заплакала, теперь смеяться будем! Никому не покорюсь, мне будут покоряться!.."