Страница 29 из 42
И посылали, больше миллиона посылали, вон как. Это теперь вот кончили посылать, как оглашенные все забрали, а то и война была, а ему шло и шло.
Васенька его и не знал путем, плохо помнил дяденька и дяденька, в Париже живет, только и всего. Маленький еще был, с папашенькой в заграницу ездили, до войны задолго, что ему, лет десять всего было. Только и помнил толстый дяденька, да все курицей их кормил, да книжки до потолка. В Крыму папашенька Васеньке и сказал, перед самой кончиной, когда Васенька на денек к нему вырвался, большевики вот опять стали одолевать так сказал:
"А придется в заграницу нам уезжать, мы тогда к Ардальоше на шею сядем, у него шея крепкая, капиталы у него не отобрали он нас и приютит".
Так и Васенька Катичке смеялся:
"На шею дяденьке сядем, у него шея толстая, сам как куль пока на ноги станем и поддержит".
К семидесяти годам ему, пожалуй, и наследников никого, и одинокой. Ну, мадама, может, была какая. А Васеньке не капиталы его нужны, а первое бы время поддержаться, на анженера хотел учиться, на иликтрического в Москве еще он учился, да на войну пошел. А тут чужая сторона, и свой-то человек, такой могущественный, на что уж лучше! Вот Катичка все и говорила кончатся все мытарства наши. И я все думала: за все нам беды награду Господь пошлет. Ну, и получили мы награду
Ждем от Васеньки письма, и визу нам обещался выправить приходит нам письмо, с ихней маркой босая дама по полю идет, просто-воло-сая, в одной рубашке, с корзиночкой будто сеет. Я еще посмеялась, ишь, говорю, чисто с постели соскочила!.. А Катичка моя ах!.. У меня руки затряслись. Вижу расстроилась она, губка у ней дрожит. Большое письмо написал, долго она читала, все ахала. Уж потом она мне сказала, разобралась я И что же оказывается вечер только Васенька у дяденьки побыл убежал. А вот, сладко так показалось. И написал нам так ноги его больше там не будет, у такого как он его назвал-то? у дуботола, что ли Ну, упрямые такие вот бывают, что им ни говори, чего ни случись, они все свое, долбит и долбит в одно. Да дуботол-то, это еще туда-сюда, а он живой-то сквалыга, хуже чего нельзя. А вон, книжки все прочитал, до потолка!
Вот уж я всего повидала-то, людей всяких какие неверные бывают, а образованные еще, барыня. И вспомнить стыдно. Хоть бы того артиста взять в Крыму дачито отымал, а какой будто знаменитый! Да что, такие люди неверные пощли, каки-то перевертени сегодня он будто человек-человеком, а завтра в остроге от него отмахиваются. Так вот и с дяденькой, такая незалада вышла.
А вот что вышло. Это уж после Васенька нам сказал, забыть все никак не мог, как его дяденька приветил.
Разыскал он его в Париже этом ну, известный он там, консули наши его знали, адресок сказали. Ну, разыскал его. Хорошая, говорит, квартера, цельный етаж квар тера и лакеи у него, французы все, господами одеты. Он ему сперва письмецо послал, воспитанный ведь Васенька так и так, до Парижа добился, повидаться бы как, когда ему можно побывать. От него бумажка пришла, скорая телеграмма, приходить после девяти, вечерком, он его и примет для разговору. Ну, что же, у каждого свои порядки, особо обидного тут нет. Ну, приходит.
А лестница там в коврах вся, в зерькальцах и стыдно себя, в зерькальцах-то, чисто он пропащий какой, в чужое место забрался. Его лакей-француз сразу и не впустил, докладываться пошел, а карточки у Васеньки нет, рекомендации ну, его он за французскую попрошайку и принял. Васенька по-ихнему чисто может сказать, лучше другого француза может, высокого воспитания, и с англичанами говорить умел. За дверью его оставил, лакей-то. Дяденька и высунул голову из двери, оглядел так осмотрительно, с опаской переспросил:
"Вы кто же такой ко мне вправду, Ковров вы? а как вашего папашу зовут?"
Вон какой опасливый человек. Ну, правда, мальчиком его раз видал, а тут офицер военный, росту высокого, и одежа такая, не по месту.
"Да, говорит, я полковник Ковров" так и так, и как папеньку звать, сказал. А тот ему не верит словно:
"Полко-вник? говорит. Молодой вы такой, и полковник!.. приглядывается сам. Да будто похожи вы на Никашу. Милости просим, войдите".
Ничего обошелся, подивился даже "хорошо говорить умеете, очень чисто, французы так говорят". Удивился очень, какой обдерганный. И по-нашему стали говорить, лакеи чтобы не поняли старик сам начал, совестно ему стало, что ли, чего еще подумают. А такое богатство, зерькала, ковры бархатные, ступить страшно. Ну, в кабинет его посадил, чаю им подали с печеньями. А Васенька и не обедал, денег-то у него в обрез, булочку только пожевал на ходу, еще не огляделся. И везде, говорит, картины, партреты всякие, кни-ги, до потолка и ста-ту-и всякие, и тунбы белые чисто музеи. Велел дяденька по рюмке мадерцы им подать, со свиданьицем. И велел все рассказывать, что было. Долго ему Васенька говорил А на тарелочке, говорит, четыре сухарика только было, брать-то словно и не удобно. Да еще дяденька сам ему один сухарик положил "кушай, говорит, эти сухарики из самой лучшей кондитерской, из чистого масла". А Васенька-то думал вот его дяденька обласкает, пожить у себя оставит, хоромы-то такие а он ему так:
"Готов тебе помочь, до места пока триста франков на месяц могу тебе ссудить, теперь времена тяжелые, трудно жить. Из одежи чего могу дать, вот пальтецо у меня драповое есть" и велел лакею принести показать, и полсапожки со шляпой.
Васенька тут и понял ску-пой дяденька его, сквалыга вовсе другой рюмки и мадерцы не предложил. А с лица, говорит, неприятный такой, жирный, губу все отдувал, брезговал словно им. Ну, и это бы ничего, первое бы время поддержаться, на анжинера добиваться. И обидно, понятно, было старую одежду ему дает, от капиталов-то! Не обижать чтобы, пальто Васенька примерил, широкова-то маленько, да ничего, теплей так. И шляпу ему дяденька пожертвовал, котелком, тоже великовата, на глаза падает. Сказал "бумажки ты подсунь, как раз и будет а шляпа эта из самого первого магазина, только первые люди покупают". А полсапожки узки, нога-то у него размятая, с ходьбы с такой, да портянки натерлисбились. "А все-таки возьми полсапожки, сказал, сапожник сколько-нибудь да даст, а тебе все барыш".
Велел лакею завертывать. И завтракать велел приходить по воскресеньям. А лакей тут с докладом подошел, сказал "готова ванная". А Васенька-то думал для него это дяденька велел, а ото самому дяденьке купаться. Сказал лакею хорошо, больше ничего. А Васенька три месяца не мылся, с грязи весь обчесался. Ну, вое бы ничего, другие и такого не имеют, про родного человека говорю Все расспросил, как братец Никаша помер, как все ограбили, сколько раз ранило, про все ноантиресовался. А потом и спрашивает Васеньку, сурьезно так, лоб наморщил:
"А ты, милый мой, за что с большевиками сражался, за какое управление?"
Стал ему говорить, не за управление, а за Россию за нашу. А тот за какую Россию? А Васенька все уж разглядел, понял в кабинете у дяденьки энти все!., а вот какие с бонбами-то ходили, сацили-сты, барыня! все карточки их навешаны, рядками а то и подписаны, вон что. Чисто, говорит, музей страшный, самые страшные даже там! Он и спросил дяденьку про одного:
"Вы, что же, знакомы были с этим человеком, бонбы кидал?"
А тот ему важно так:
"А как же, это мой друг был ишь, на карточке так и расписался моему дорогому другу! так и ошпарил Васеньку.
И друзей этих у него полны стены! Он будто ихнему делу помогал, денежки им давал. Ну, сквалыга, много-то не давал, а так, сотню-другую, может, и отдирал от себя, а они ему карточки носили, для украшения. А это он, Васенька нам потом рассказывал, на царя обиделся, будто каку-то книжку написал, а ее не дозволили читать, он и обиделся, и уехал вот в заграницу. А на уголь-то не обиделся, денежки свои требовал, и с именьев ему текло. А скря-га! Васенька говорил, жили с папенькой у него, так он их все курицей кормил, курицу на три дня разогревали, они уж в ресторан обедать ходить стали вспомнил про дяденьку, какой скупой. Так вот, все друзья его были. Васеньке неприятно, а тот, чисто нарочно, давай ему все показывать, и карточки, и книжки всякие, и все нахваливал, как хорошо-то сделали, царя сместили только вот дураки напортили, помешали, большевики вот и навалились. Васеньке бы смолчать, хуже терпел, да и старик-то вздорный а может, и от обиды денег ему не посылают смолчать бы лучше, такого дуботола словом не выбелишь. А он душойтелом поразбился, да голодный-то, да ласки не увидал он дяденьке и выговорил, не стерпел. Я по их сказать не умею, мудрей он сказал, а так будто: