Страница 25 из 42
Иду будто я по полю. А поле глина одна, склизкаясклизкая, и будто там топь, под глиной, дрожит земля. Гляжу все кругом ямки, как вот пролуби пробивают, полны водой черной, вот через край плеснет, и что-то возится там, вылазит. Пригляделась, в каждой пролуби огромадные, черные, головастые, чисто раки каки страшенные, пучеглазые, лапами выгребаются на глину, усищами водят, ищут. Бегу себя не помню, вот меня за ноги ухватят. Куда ни гляжу все раки эти страшенные, стерегут. Сигаю через ямки, чуть тропочку видать, и под ней будто колупаются, чисто вот наклевушек, цыпленок в яичко тюкает. И будто впереди церковь наша, Козьмодемьянская. И Катичка со мной, и голосок ее слышу "няничка, выведи, спаси!" А я будто не я, а девчонка Дашка, гуси у меня за реку в огороды ушли, бегу за ними схватила за руку Катичку, будто моя подружка, а тут овраг. А наши мужики, в новых полушубках, через овраг мост мостят, хорошие такие бревна, свежие, кричат нам "переходи, не бойся!" Катичка меня тут и разбудила, закричала. Вы, может, не верите, барыня, а я верю: намостят, барыня, мужики! Мне-то не дожить, Дашкой-то видала себя душенька это моя увидит, овраг перейдет по мосту, намостят мужики дорожку.
Небось, барыня, видали все, как от большевиков на пароходы убегали. Не видали. И хорошо, что не видали. Да, загодя вы уехали, вон как по билету даже. А, с Батума ехали, вон как вы хорошо. Господь дал. В ка-ю-те ехали ишь как хорошо, с удобствами. Да-да-да, причувствие имели ишь ты, как хорошо. Катичка знакомых встретила здесь, так они когда еще перебежали, мы, говорят, зараньше причувствовали. И хороший у них дом тут, совсем к загранице приписались. Есть и без горя обошлись, как кому тоже повезет. Да я не осужаю, барыня, и хорошие люди есть вы вон скромно живете, барин в лавочке трудится. А я по своему глупому уму чего думала Приедут на чужую сторону, и сирот подберут, и старых, и калек, в одно все и соберутся да и со всего свету нам помогут. А тут вон работать уж не дозволяют, прогоняют. Повидала, всего я повидала.
XXXVII
Пришли мы вниз. На-ро-ду!.. вся набережная завалена, узлы, корзины, горой навалено, детишки сверху сидят, напужены. Все с бумажками тычутся, офицера с ног сбились, раненые больше, бумаги смотрят, куда-то посылают. А им кричат: "выехали все, не оставьте нас на погибель!" Офицера уговаривают-кричат: "всех заберут, еще пароход будет!" А публика не верит, друг дружку давят, офицерики все кричат, в растяжечку так, успокоить бы: "спокой-ствие! спокой-ствие! все уедут, войска не помешает, она на Севастополе садится". Бабочка одна как убивалась, чернобровенькая, с ребеночком "ох, мамочки мои, да иде ж мой-то, мой-то иде ж?" Казака своего разыскивала, а его вчера еще с лазаретом погрузили, а она в городе не была. Ну, взяли. Да много так, растерялись не сыщутся. А то стали кричать:
"Заграничные пароходов не дают, министры приказали никого не увозить!"
Вот крик поднялся, министры-то не слыхали. И правда, барыня, хотели нас большевикам оставить. А морской генерал ихний, как получил такую бумагу, стукнул кулаком и по всем местам приказал все корабли на Крьш гнать! "Я, говорит, последний человек буду, ежели послушаюсь, а я совесть еще не потерял". И пригнал корабли. А то бы мы все погибли. Молюсь за него, имя только его не знаю, да Господь уж знает: "о здравии морского генерала, пошли ему, Господи, здоровья, в делах успеха!" А его за то министры со службы выгнали. Как узнали оставят нас, такое пошло, вспомнить страшно. Стали кричать "убийцы, людоеды!., христопродавцы!.." Офицера вскочили на ящики, и капитан в трубу закричал, всему городу было слышно: "спокой-ствие! все уедут! корабли идут!" Значит, все велел корабли давать. А народу все больше, на волах скарб везут, а им кричат: "бросайте добро, людей не поместим!" Женщины на узлы упали, умоляют: "дозвольте взять, с голоду помрем знаем мы заграничных, как они обирали нас" Татарин наш с бумагой прискакал, а к нему не пройти, давка, а он нам бумагой машет. Ну, добились до него. Офицерик и говорит, на костылях-то: "садитесь, вам пропуск от Красного Креста, вам в первую голову, больная вы сестра с бабушкой". А она ни за что, пусть детишек наперед сажают. До темной ночи все мы на берегу, в давке, с раннего утра. Подходит наш татарин:
"Говорите правду, уедете на корабле?"
Все он ждал-сторожил. Говорим уедем беспременно. Стал прощаться, "мне, говорит, по своему делу надо". Сказала Катичка только: "милый, Осман" и заплакала. Он ее по плечику погладил "уезжай, барышня, живи полковнику нашему скажи в горы Осман ушел, помнить будет". И мне сказал: "и ты, бабушка хороший, прощай". Заплакала на него. Ружье при нем, пошел-зашагал, пропал. Ах, какой верный человек, до месяца дошел только, а лучше другого православного. Старушка на глазах закачалась померла, от сердца.
Внучек все кричал: "бабушка, подыми-ись!" Чего только не видали Уж темно стало, с парохода свет на нас иликтрический пустили, сверху, из фонаря, так по глазам и стегануло. И еще дальше корабль стоял, и с него пустили, по городу стегануло, на горы, как усы, тудасюда. А это, говорили, сторожат, оглядывают вокруг, нет ли большевиков. И вдруг церкву нашу и осветили, крестики заблистали, ну, чисто днем. Я и заплакала, заплакала-зарыдала прощай, моя матушка-Россия! прощайте, святые наши угоднички!.. И нет ее, в темноте сокрылась, на горы свет ушел.
Уж садиться, бес откуда ни есть взялся! Да как же вы уезжаете, на погибель, родину покидаете мину, говорит, большевики пустили, взорвать хотят. Катичка ему при всех и крикнула: "ступайте дачу покойного Коврова грабить с вашими друзьями!" так и отлетел, чисто скрозь землю провалился. Османа-то не было, а то бы в море его закинул, кривую душу.
К ночи еще корабль подошел, военный. А нас на такой погрузили, большой тоже. В яму нас опустили, каюты уж все позаняли. Вот-вот, в трюм. Темнота, духота, чуть лампочка светит, а в темноте крик, плач, кого уж тошнить стало, кто доветру просится, а выйти никак нельзя, беспорядку чтобы не было. Наверху по бумагам пропускают, считают, сколько, ходу-то назад и нет. Как поднялись мы на пароход, глянула я на горы те-мные стоят, жуть, и огонечки кой-где по дачкам, сиротки будто. И свет все ползает, сторожит. Пождала я, вот, может, церкву опять увижу? Нет, так и не показалась. А под фонарями, на берегу, на-ро-ду черным-черно. И не разобрать, что кричат, гул и гул. Покрестилась я на небо, заплакала.
Забыла я вам, барыня, сказать Это еще не сажались мы, пожилой человек прощенья у всех просил. Он учитель был, не то попечитель с проседью, худой, длинная борода, на мученика похож, в очках только. И будто он за странника: котомочка за спиной, клюшка белая, панталоны в заплатках, сам босой. На ящике стоял, все кричал:
"Православные, прости-те меня! Дети мои, простите меня!.. так все. Погубил я вас, окаянный попечитель был вамг всему народу учитель, и все мы были попечи-тели-учи-тели!.. А чему мы вас обучили? И все мы погуби-ли и все потли-или-и будто стонул, на пустую дорогу вас пустили-и"
А под ним офицера стояли, измучились, ранены, молоденькие все мальчишки, небритые-немытые, и с ружьями. А он плачет на них "дети мои, простите меня, попечитель я был"
Уж он свихнулся, с горя. Его офицер и прогнал с ящика, а то в море еще свалится. А раньше он образованный был, газеты все печатал, а тут другой месяц блаженный стал, сказывали знающие. Как его один офицер, высокой, худой, поперек лица рубец темный как его сдернет с ящика, "поздно теперь болтать, как все сгорело ступай, с большевиками болтай!" Никто и не пожалел. Да и правда, не время уж, какой же разговор тут, как всем могила готовится. А мне его жалко стало, все-таки он покаялся.
Говорили знающие тоже, как покойник-барин наш, слободного правления хотел, а вот и оборвался, в странники пошел.
Ночью уж мы поплыли. На самом мы дне сидели, где товар вот возят, в могиле будто, и не видали, как Россия наша пропадала. Как загреми-ит, застучи-ит все мы креститься стали: отходим, говорят. "Царю Небесный" запели, "спаси души наши". И пошло тарахтеть, поплыли. Катичка, слышу, плачет. А рядом с нами старичокповар ехал у него сынок офицер тоже был наказал уезжать с собой, а то убьют: у великих князей был поваром, старичок-то вот он и говорит, через силу уж: