Няня из Москвы

Сердце во мне упало, ой, страсти, идут на нас, бегут все, мы чего ж дожидаемся? Стала Катичку тормошить: приди в себя, Якубенку вспомни! Глядь, вот я перепугалась! верхом кто-то, через палисадник перестегнул, по кустам, по клунбам, на терасы чуть не вскочил, лошадь так надыбы! А это татарин, деньги-то мне всучил. Зубами щелкает, коня лупцует, как демон страшный. Кричит, плеткой грозит "барышню зови!" выругал черным словом. И Катичка выбежала на шум "Что вам нужно?" кричит татарину.

"Начальник приказал на пароход вам сажаться, живо! кричит на нее, плеткой машет. За офицерями ходили, записаны у красных, плохо вам! Сейчас уезжайте, я слово дал!"

Она ему свое: "где полковник Ковров?" А он не знает. Воюет, говорит. Коня поднял, пуще закричал:

"Силой вас заберу, приказ мне, головой отвечаю я слово дал!"

Стала и она кричать:

"Кто мог приказать? Нет у меня начальников!"

"Полковник Ковров велел! Я ему слово дал!"

"Где он?" опять все свое. А тот свое:

"Этого не могу знать. Прорвались большевики, комендант депешу получил. Я слово дал, к ночи подводу пригоню, будьте готовы! и пакет вынул. Вам денег велено передать на дорогу, я слово дал!.."

Она не берет. Он тогда на ступеньку бросил. Глядь садовничиха вертится, на деньги зарится. Не успела поднять, как он ее по спине плеткой щелкнул, она в го-лос. Мигнул мне возьми. Подобрала я пакет. А Катичка "где полковник Ковров?"

"Бог знает! крикнул, как сумашедчий, уцелел уедет!"

Катичка закрылась ручками и пошла к себе. А татарин опять свое: "подводу пригоню, я слово дал!" и через забор сиганул.

Пошла к Катичке, она лежит, в потолок глядит. Спрашиваю сбираться будем? Ни слова. А тут паликмахер прибежал, чего-то посушукался. Садовничиха ко мне. Ласковая такая, выспрашивает, едем ай не едем. Сказала: приказ писан, кто останется тому место хорошее дадут, а кто поедет, корабли порохом взорвут. Пошла под кофту себе Катичкин пуховой платок сунула. Догнала я ее, отбила. А паликмахер уселся в саду, похоже, караулит. Стало темнеть подвода заскрипела, и татарин тот, с ружьем, на коне. Гляжу паликмахер в кусты шмыгнул, а татарин за ним, с гиком: "я тебя найду, черта!" И говорит мне: "этот сволочь самый вредный, зачем к вам в сады ходит?" Сказала Агашкин сожитель это. Он и говорит: "уезжайте, уйдут добровольцы вам не жить". Сказала Катичке, она мне: спроси, где полковник Ковров. А он все не знает. Так мы и не поехали. Уж татарин кричал-кричал, ругался, никак. Щелкнул коня, взвил надыбы, "ну, Бог судит я слово дал ваша воля!" умчал.

XXXV

Ну, думаю, на погибель остаемся. Взмолилась я Николе-Угоднику: вразуми-укрой, батюшка, проведи невредимо! Уж так я плакала, барыня, никогда так не плакала. Темный образок мой, а тут будто как ясный стал, будто живого сквозь слезы увидала. И как-то слободно на сердце стало. Ну, спокойна, нельзя спокойней. Буди Его святая воля.

А ночь све-этлая, месяц вышел. И тихо так, то ветры были, а тут и листика не слыхать. И видно с дачи, как по морю огоньки идут, дале-ко уж. И гомон с городу слышно, и уж стреляют где-то. А по соше подводы за подводами, всю ночь гремели. С Катичкой я легла, не раздевалась. Бредила она все, душу мне истомила. Забылась я маленько и сон я какой видала!.. Обязательно сказать надо светать уж стало, чуть засинело, Катичка за плечо меня: "нянь, убили его" Вскочила я, не разобрала, здесь кого-то убили? Ка-ак в стеклянную дверь с терасов стукнуть! руки-ноги похолодели. Раз-раз! Катичка на постели села, за грудь схватилась, сердечко у ней тук-тук слышно даже. Опять бац! Кинулась я к терасам, Мать-Пресвятая-Богородица страшный кто-то с ружьем стоит, мохнатый, и дверь трясет: "да отпирайте же, черрт!.." черным словом, грозно так выругался, и стекла вылетели. Я ай-ай, а это Васенька! Не узнала и голосу его. А он в этой, в мохнатой да, в бурке, окликнул меня "это я, няня!" Вбежал с пистолетом, за спиной ружье, под буркой, торчком. Лампу засветила, Катичка ай! А он как чужой, глазища страшные, пыльный, лика не видать. Катичка стоит в халатике, за двери ухватилась, а он кричать:

"Почему не уехали? Последние мы проходим, завтра красные войдут, я своих бросил! сейчас же собирайтесь!.."

Катичка глазам не верит, не может вымолвить. А он ей:

"Что вы делаете, зачем? Осман мне навстречу выскакал, на дорогах искал меня! почему не уезжаете?!"

А она как окаменела. Стукнул ружьем, с плеча у него упало, за руку ее схватил:

"Остаетесь? Знайте, вас я им не оставлю! Живым не дамся, и вас им живую не отдам!"

Она к нему ручки протянула.

"Нет, не останусь" только и сказала. Он ее подхватил, шибко она ослабла.

"Няня, кричит, самое нужное возьмите, сейчас подвода с Османом, посадит вас на пароход, бумаги у него. А я на Севастополь, к своим и опять, к Катичке: Умоляю вас, дайте мне слово, я буду спокоен найду вас, дайте слово, умоляю!.."

Она ему чуть слышно "даю". И ручку протянула, и поцеловал он ручку. И поскакал, конь в саду у него стоял. Выбегла она на терасы, поглядела, как он помчал, и покрестила его. Вбежала, упала на коленки, молиться стала, заплакала. Обхватила меня, зацеловала, схватила Евангелие, Анны Ивановны, папочка с ним скончался, к грудке себе прижала "скорей, няничка, ничего не надо, только скорей, скорей" Как так, ничего не надо, Агашке-то оставлять? Силы Господь дал, я в укладку свою да в два чемодана всего поклала докторовы сапоги даже забрала встретим и отдадим. И все ее патреты уложила, и яичек сварила, и маслица постного две бутылки забрала, и мучки с пудик отсыпала. Больше пуда пришлось оставить, вот я жалела как. Ба-рыня, ми-лая да как же я не догадалась-то?! да мне бы все татарину тому подарить! Месяцу молится, а верный-то какой. Ведь он в рай попадет, в ра-ай и спрашивать не будут, какой веры. Голову свою за нас клал. Да без него бы, может, и в живых-то нас не было. Ну, вот, возьмите тата-рин, а и у него совесть есть. Только до месяца мог понять, а если бы он да Христа-то знал, в святые бы попал. Сколько я того татарина поминала, всегда за него молюсь. Просвирку, понятно, не вынешь за него, святого имя такого нет, Осман-то, больше собак так кличут, а за. его здоровье, если жив, ем поминаю. Все забрала, и весь ее гардероб, и белье все грязное забрала, а она все по даче тормошилась.

Дров как мне было жалко, хорошие такие, сухие-дубовые материю какую выменила не поносила. Уж Агашказмея вертелась-завиствовала, и садовничиха-ехида, упрашивали подарить то-се, ничего им не подарила, окромя дров, да мучки, да сушеных груш у меня было с пудик, да камсы оставила фунта три соленой. Вот, говорю, дача остается, грызите ее, у вас зубы жадные, грызите. А они лаются на меня: "грабители, все от нас забираете, для чужих!" из рук рвут-выхватывают, я уж татарином пригрозила. Только успела увязать, татарин и подкатил с подводой. Ни слова не сказал, забрал с парнишкой наше добро, нас усадил, покатили мы с горы. А внизу уж к ранней благовестят. И на башенке на белой ихний татарин молитвы свои кричит, звонко так, и петушки поют будто и страху нет. Господне дело, страху оно не знает. И как же мне захотелось в церкву зайти, в последний разок помолиться. Думалось, и церквы там нашей нет, куда завезут, не знала ничего.

А сон я видала, барыня как ехали мы с горы, я и вспомнила про сон-то, про раков этих страшенных. А вот.

XXXVI

Поехали мы с горы, а там кусты, глухое место, ктото по нам и выстрелил! Лошади-то шарахнулись, в канаву и свалили. Татарин наш скок в кусты бац, бац! пальба пошла. Сидим в канаве, лошадь одна храпит, из шеи у ней кровь. Садовничиха бежит с Агашкой, как воронье, кричит: "я вам говорила, Бог вас и наказал!" Из проулка выбегли каки-то старики, ахают. А тут татарин наш, из кустов, кричит старикам: "большевик коня убил, нас хотел, а теперь сам падал!" А это паликмахера он ухлопал. Кричит еще: "закона теперь нет, сами будем закон делать!" А садовничиха с Агашкой вой подняли: "зятя нашего убил татарин!" А тут с палками бегут, дела не разобрали, кричат "татарин русских убил!" Татарин ружьем пригрозил, зубами заскрипел, так и шарахнулись. Что нам делать! Татарин кричит "коней нет, бросайте добро, за мной, на пароход!" Садовничиха за чемодан схватилась, а нам только бы ноги унести. Бросили добро, только чуть отошли и глаза не верят! офицерик на костылях к нам, и ружье с ним, задохнулся, и еще два мальчишки, тележку катят. И кричит он: "от Красного Креста велено Катерину Костинтиновну вывезти!" Ну, Бог послал. Лазарет вчера еще уехал, а офицерик отписался и схлопотал. "Я, говорит, клятву дал, все раненые просили барышню Вышгородскую вывезти!" Поклали все на тележку, покатили с горы, пеши мы пошли, а татарин нас охранял, сбоку ехал. Так из-под смерти и ушли. А сон мне такой привиделся.