Страница 17 из 42
Мне особо комнатку отвели, в Крыму-то, из окошечка море видно, кораблики, а в саду и персики, и вабрикосы, и винограды, а жизнь наша черная-расчерная. Барыню я и не узнала: истаяла, исчахла, былинка и былинка. Ходить уж слаба была, все на креслах лежала, на терасах. И все цветы в вазах, вся в цветах и лежала. И Катичку я не узнала, задумчивая такая, с книжками все сидела. Это Анна Ивановна так оказала на нее, в разум приводила. Да что я вам скажу, барыня заплакала я от радости, молиться Катичка моя стала, и Евангелие, гляжу, у ней на столике. А все Анна Ивановна. Она ей и про Васеньку поведала, а та его зна-ет, Анна-то Ивановна.
Уж так барыня обрадовалась, барина увидала, оба заплакали, так ручка об ручку и сидели, первые-то деньки. А больные, друг дружке и тяжелы стали. Барин первое время выходил на терасы, полежать. Тут он, а на другом краю барыня. Лежат и молчат. А я сижу и вяжу. А жарынь, кузнечики там свои, крымские, посвоему кричат, цыкают, погремушки словно в ушах, цу-цу-ЦУ цу-цу-цу и задремишь, забудешься. Цуцу-цу цу-цу-цу вздрогнешь, а они лежат в креслах живые упокойники. А то жить бы да жить, благодать такая.
А тут неприятность нам: небель опечатали в Москве, портной баринов опечатал. А то Аполит грозит: суд подыму, мамашины пять тыщ давайте. Хотела лисий ему салоп послать, барыня не дозволила. А уж он живой большевик, писали нам, железную дорогу себе требует, чего захотел! И еще, грехи стали открываться: барин пенсию своей какой-то давал, а тут перестал, она судиться буду! Барыня стала кричать: вот куда деньги у нас валились! Чуть говорит, и у барина боли сильней стали, качается-охает, а все старое подымают, не смиряются. Я молюсь умири их, Господи, пошли конец скорый, непостыдный, а меня в свидетели тянут, всю я их жизнь видала. А она не знала, что барину помереть, вот и начнет:
"А, смерти моей ждешь, помру сейчас и женишься на богачке? Ну, я тебе и в могиле не дам спокою!"
Он руками от нее, от боли кривится:
"Дай мне спокою. Гли последние мои дни" а она свое:
"Не представляй, известный ты актерщик женишься на Подкаловой-богачке, она тебя оценит, хоть и дура она, и нос утиный!.."
Он и закричит, в голос:
"Дай мне яду лучше Гос-поди!.."
Господа поминать уж стал. А потом жалко его ей станет, дотянется до него, на грудь припадет и давай рыдать. Анна Ивановна прямо мученица была. Схватится за голову "ведь это живой ад! скажет, не в себе. Бога у них нет!" Про Бога им начнет, они и задремлют, утихомирятся. А то барыня с ней заспорит. И смерть на носу, а она все кипит. И неверы, а любили про чудеса послушать, про исцеления. А Анна Ивановна все чудеса знала. Рассказывала им, как старец анженера с супругой от тигры остерег, встретите, мол, тигру Так они подиви-лись! А как же, это уж всем известно, барыня, из клетки тигра ушла. Только-только вырвалась, никто и знать не знал. Старец и говорит: вот вам иконка, молитесь в пути, и не тронет. Они ничего не поняли, кто не тронет-то. Ну, поехали, а дорога песками, жарынь, лошади притомились. Супруга и говорит анженеру: "теленок в хлебах как прыгает высоко!" Пригляделись видят, тигра, полосатая вся, к нам прямо! И не поймут, как тут тигра взялась. Они иконку достали, держали так вот, на тигру, тигра допрыгала до них, поглядела, зевну-ла, ка-ак сиганет от них и пошла по ржам, дальше да дальше. Приехали они на станцию, а уж там телеграмму подали: убегла тигра, троих сожрала.
О смерти-то? Думать-то думала, а не готовилась, жить хотела. Бывало, вот начнет жаловаться-причитать:
"Хочу жить, молодая я Нянька до каких лет вон живет, завидовать мне стала, а! а я калека, не хочу тьфу! проклинаю!.. Почему с нами чуда не случается? Вранье все, Анна Ивановна сама смерти боится"
А барин скоро и на терасы не стал проситься, ослаб. Стал себе шпрыц впускать, пузыречек у него стоял, от боли. Анна Ивановна мне сказала, можно бы для лучшего ухода в Москве оставить, а доктора подумали лучше уж с барыней поживет, а сам-то он все просился, а спасти уж его нельзя. Как-то и говорит Анне Ивановне: "я все знаю, друзья меня порадовать хотели". И написал в Москву. Получил письмо, а я комнату прибирала. Опустил руку так, с письмом, и губы так скривил, горько. И говорит:
"Не оставляй, няня, Катичку, скоро она одна останется".
Стала ему говорить даст Господь, еще и поживете, а он "нет, месяца не проживу не оставляй Катичку и прости, няня, нас за все". Заплакала я на них. А ночью я в комнатке спала рядом, а Анна Ивановна ушла к знакомым, и Катички нет, на балу была для раненых, барин застонул, слышу. Юбку накинула, вошла к ним, спрашиваю, не потереть ли им бочок мазью.
"Очень боли, няня говорит, колеса во мне с ножами, все режут, рвут. Побудь со мной, легче будет страшно мне одному"
Никогда не забуду. Ночь черная-черная, к сентябрю уж. Ветер с горы пошел, вой такой, дерева шумят, жуть прямо. Зажгла я лампу, села на кресла, к ним
"Дай мне руку, говорит, легче мне так. Я сейчас сон видал маму покойную видал, будто я в гимназию поступил, и мы с ней книжки новые пришли покупать и ранец, так было хорошо я, говорит, все ранец гладил, кожей как пахнет, слышал так вот потянул носом, нюхает, и сейчас слышу давно-о было и так мне радостно было, няня. А боль и разбудила, все и открылось. Руку мне пожал ласково, и шепчет, про себя будто: ах, мама моя ах, жизнь моя все, Дарьюшка, прошло".
Я не поняла и говорю им: "и слава Богу, заснете, может".
"Нет, не боль, а все прошло, жизнь прошла, яма одна осталась. И не было ничего, пылью все пролетело".
Стала я его утешать: "не гневите Бога, жили, барин, хорошо, нужды не знали, и Катичка у вас, сколько вам Господь всего дал. А вы лучше Богу помолитесь, попросите милости". Он поморщился, усы так поднялись, бороду уж ему обстригли, и не брился давно, страшный был, лицо с кулачок стало, узнать нельзя.
"Мне милости не будет, говорит, это ты, Дарьюшка, счастливая, у тебя Бог есть, а у меня ничего, я и молиться разучился я-ма у меня тут, на грудь показал, дай мне шпрыц, ножи режут"
Впустил себе яду сонного. Стал просить расскажи чего, я и засну. А я все слова забыла. Стала "Богородицу" говорить, он и заснул. Только уснул слышу "ай-ай-ай!.." барыня кричит. Вскочила, побегла, а она, в халатике в белом, чисто смерть; на ковре сидит, а круг ее все письма расшвыряны, розовые, голубые и в кулачке зажаты. Увидала меня, охнула, и ткнулась головой в письма. Я ее подымать, а она, глаза как у сумасшедчей
"Вот какой, обманывал со шлюхами и с каретницей жил" это вот, чья дача-то, докторова, у него супруга из богатой семьи, каретами торговали, "с каретницей путался, к любовнице умирать послал тьфу!.."
И давай по полу биться. Я ее уговариваю в постелю вам надо Вырвалась от меня, сгребла письма в охапку, побежала "я ему, прямо, в" кричит. Перехватила ее, она меня в грудь, исказилась вся. Я ей "барыня, милая ночь на дворе, барин только уснули, измучились" Рвется от меня, бьется "Лгун, в гроб вогнал Катичку по-миру пустил" И повалилась сразу, заслабела. А изо рту кровь, хлестом! весь халатик ее, и на меня, и на шее у ней кровь. Я ее на спинку положила, не знаю, куда бежать. Побежала садовника будить, бегу к двери, Катичка мне навстречу, с балу, в белом во всем, розаны на груди, и за ней двое молодчиков, офицера, в повязочках. Она мне "чего у вас огня нет?" Увидала, страшная я какая, а я растерзанная, и кровь на юбке крикнула: "что случилось? мамочка, папочка?" Я ей, с перепугу-то, "мамочка помирает!.." Она зашаталась, в омморок. Те ее подхватили. Я им "за доктором скорей!" До утра с барыней возились, подушки давали с воздухом, через день померла, отмаялась, крови из нее выхлестало много.
XXIV
А ведь это мой грех, неграмотная я. Барин какие бумаги указали забрать, я и забрала, как ехать нам. А письма в бумаги и попали. И забыл, не до того уж им было. Барыня ночью плохо спала, вот и дорылась. Как ее выносить, барин попросил на креслах его к ней подвипуть. Подняли его под руки, посмотрел на Глирочку свою, губами задрожал, "вот и все", только и нродыхнул. Воротились мы с кладбища, Катичка вошла в мамочкину спальню, упала на постелю головкой и отплакалась тут, одна. Да тихо, барин чтобы не слыхал. Он после того три недели еще пожил, ужасно мучился. Вот как почувствовал он конец, велел позвать Катичку. И говорит: