Няня из Москвы

XXI

Уж после Пасхи это, барыню мы отправили. У баринова приятеля дача хорошая была там, в Крыму, он и дозволил у него жить. А барину операцию велели, а он погожу да погожу, перемогался. И капризный стал, не по нем все. Обедать подам, чуть хлебнет, горький суп, да чем вы меня кормите без барыни, и ножи воняют, и салфетка мышами пахнет и похудел, и почернел, узнать нельзя. Взгляну на него нежилец и нежилец, глаза уж неживые стали, туда уж смотрят. Стала ему говорить надо докторов слушаться, на операцию-то намекнула, а он только поморщился. У зерькалов все язык глядел, а то шею пощупает, а то за плечи себя потрогает. Все, бывало: "а что, сильно я похудел?" И спрашивать-то чего, слепому видно, кости-то исхудали даже. Говорю одни лопатки торчат. "Да, говорит, плохо дело". И платье на нем, чисто на вешалке. Собрался на службу воротился.

"Нет, кончился я, няня дай-ка мне содовой".

Повернулся к стенке и содовую не стал пить. И скуушно у нас стало, чисто вот упокойник в доме. А у нас рыбки в аквариме гуляли, любил их кормить барин. А тут и про рыбок давно забыл. Скажешь "рыбок бы покормили, развлеклись что вы с мыслями все сидите?" "Какие уж мне рыбки, теперь все равно". А раз стоит у окна, глядит. Погода теплая, все гуляют, а ехали ломовые. А я окошки протирала. Вот он и говорит:

"Счастливые, ситный-то как едят!"

"Может, говорю, ситничка вам желается, схожукуплю?"

"Не до ситничка мне, завтра меня резать будут".

Я даже затряслась. А он мне "все может случиться, я тебе укажу".

Повел меня в кабинет, показал бумаги какие взять, сколько денег осталось, и письмо барыне чтобы передать, случится что. А барыня наказывала, тревожное что, к Аполиту бы я сходила, а он напишет. Пошла я к нему, а жильцы, степенные такие люди, и говорят: "хотим вас остеречь, шайка у него собирается, страшные все ходят, ограбить, может, кого хотят". И бонбу у него видали, и пистолет. А его дома нет. Пошла я, а он мне у наших ворот попался. Сказала ему, письмо бы сестрице надо, а он "не до ваших мне пустяков". Стала его корить: из хорошего семейства, а люди вон говорят шайку завел. А он смеется:

"Не шайку, а цельную лохань! Что, хорошая теперь жизнь? Ну, вот что, нянька мы крепкую власть поставим, будешь благодарить. Ты, говорит, настоящаяпролету-щая, в трубу пролетела смехом все, я тебе дом скоро подарю, только помалкивай".

Он всегда добрый был. Подумала я: может, они царя хотят поставить опять, на барина-то он серчал. Спрашиваю его, зачем пришел. Говорит по тебе соскучился, и письмо обещался написать. Поставила самовар, а он в столовой остался. А барин в кабинете задремали. Прихожу Аполита нет. А он в гостиной, стоит смеется. А на полу грамотка, с гусем-то, в клочки изорвана. Я так и обомлела. А на стенке картоночка висит, кулак углем написан, а он умел хорошо нарисовать, и лошадок рисовал, и цветочки, да не простой кулак, а кукишку сует.

"Вот им, ихнее звание теперь!"

Вцепилась я в него, а барин и входит, спрашивает: что угодно? А тот на стенку и показал:

"Были гуси, а теперь без перьев!" и ушел.

Ничего барин не сказал, только заморщился. Барынито знакомые? Нет, с болезнью уж все покончилось. Ну, цветы присылали, правда. Да приехала как-то иногородняя, красивая такая, модная. Как его увидала, так и попятилась. Посидела минутки две ушла. Барин и говорит:

"Вот, заболел никому и не нужен. Одна ты, няня, меня жалеешь. А меня и жалеть не за что".

"Каждого человека, говорю, жалеть надо".

Головой только покачал.

XXII

К Иверской я ходила, молилась все. Через неделю по телефону меня позвали в клиники. Операцию им сделали, и повеселели они маленько. Велели и им в Крым, тамуж доправится. Три недели он в клиниках лежал, покуда заживало, а я собирать их стала. Забрала бариновы бумаги, в чемоданы поклала все, и свой сундук захватила: оставь раскрадут, порядку-то не стало. От казны денег нам исхлопотали. Народу понаехало в Москву, от страху, у нас с руками квартиру оторвали, за полгода заплатили. И приезжает вдруг Анна Ивановна, ее доктора из Крыма выписали, барина провожать. И все-то уж она знает про меня, барыня рассказала. Так мы с ней подружились, родные словно. И барин так ей обрадовался, так все ей: "свита моя почетная!" А у ней все медали, и плечико у ней прострелено, с ероплана стрела попала. Усадили нас в царский вагон, бархатное все, и всем белые постели, раскидные, удобно очень. С цветами нас провожали, в лентах, очень хорошо про нас говорили, оратели, хвалили нас. И провизии нанесли, и курочку, и икорки зернистой, и кондитерский пирог, прямо завалили. И нам двоих санитаров дали, и проводник был строгой, время-то неспокойное, солдаты с войны бегли, июль-месяц.

Поехали мы и по-шло. Что только на станциях творилось, ад чистый. Как станция, мы уж и припирались, а то не справиться. Барин лежит, им еще ходить нельзя было, а в окошки стучат, по крыше гремят, проломить грозятся, в двери ломятся, ругань, крик. Вломились в наш вагон "бей бонбой в дверь!" А санитар у нас умный был крикнул: "тут главный кабинет едет!" А может, и правда, барыня, камитет, слова-то ихние "Камитет главный едет!" Те ура кричать стали. "Так бы, говорят, и сказали, что камитет едет!" Всю дорогу и отбивал нас. А то головы в окно к нам, а мы закусывали, и портвейна бутылка была, барина подкреплять, и цыплята жареные, и икорка они бутылку выхватили, лапами в икру, и всякими-то слова-ми! Ну, мука была намехать. Уж так барин ужашался "С ума сошли, отблагодарили нас за слободу!" Анна Ивановна все ему: "пожалейте себя, доктор и их пожалейте", добрая такая.А он "звери, животный" А она ему: "не звери, ятри года на войне была, они ангелы прямо были это наш грех!" заступалась все. Да ведь, барыня как судить, темный народ да вы, может, и правильно, грубияны, и жадные так ведь высокой жизни она была, как все равно святая. Обидно, понятно, какие капиталы разорили правильно говорите.

А то раз вышла на станции, приходит и рассказывает, человека при ней солдаты чуть не убили, помещика, она отняла закричала: "есть на вас крест?" Они взяли ее под руки и к вагону привели, по медалям ее признали. А он котлетку ел, а солдат ему в тарелку плюнул, с того и пошло. Тарелкой по голове били. Жандара-то нет, а солдат полна станция.

Она тогда всю правду мне про баринову болезнь доверила, по секрету:

"Бедный, три месяца только ему жить осталось, скорый у него рак. Уж у него по всему месту пошло, не стали дорезать. А ему сказали все вырезали, и показали даже, от другого взяли. Он и повеселел".

Очень жалела барина: хороший он, в Бога только не верит.

"Вы, нянюшка, может, уговорите его поговеть, он вас любит".

Мы его и приготовляли помаленьку. Попросит он почитать газетку, станет ему читать, а он расстроится, страшное там все пишут: "да что ж это творится-то!"

Она и скажет: "лучше я вам Евангелие почитаю". И начнет про Христа читать, душе-то и полегче. И питья успокоительного давала. В окошечко он глядит радуется: "воздух какой, в лесочек бы!" Все говорил "понравлюсь по Волге проедусь, теперь хорошая жизнь началась". А она везде бывала, все монастыри знала, все-то города зна-ла и как осетрину ловят, ну все-то знала за край света заходила, где солнца не бывает! Ее папаша все леригии учил, она и верила хорошо. Так мы его и приготовляли помаленьку. Ночью, помню, лекарства он попросил, сонного. А в вагоне у нас как днем. А это пожар горел. Кондуктор кипятку принес, говорит мужики все именья жгут, а это спиртовой завод запалили. "Светлая, говорит, жизнь пошла, все лиминации зажигают". Барин уж попросил получше окошечко завесить.

XXIII

Приехали в Ялты. Дача чисто дворец, цветы, дерева, невидано никогда, корика-гвоздика, и лавровый лист, прямо бери на кухню. Го-ры, глядеть страшно, татары там живут. А внизу море ну, сйнее-рассинее, синька вот разведена, и конца нет. Потом всего я повидала, да смотреть неохота, как без причалу стали. Свое-то потеряли, на чужое чего смотреть. Будто нам испытание: теперь видите, как у Бога хорошо сотворено и у вас было хорошо, а все вам мало, вот и жалейте.

И вправду, барыня. Турки, нехристи, а все у них есть. Я у турки жила, в Костинтинополе, за детьми ходила. И сказки им сказывала, все они разумели. Спать уложу, покрещу, они и спят спокойно. Турочка молоденькая полюбила меня, оставляла жить у них. Главная она жена у турки была, кожами торговали. Закон у них такой: одна главная жена, а другие под ней, покоряются. Уж они меня сладостями кормили и розановое варенье, и пастила липучая, и семечки в меду, и винны-ягоды, чего только душенька желает. И всяк день пироги с бараниной, на сале жарили, и рис миндальный, и ублажали, прямо. И жалованья прибавляли, так ценили. И турочки махонькие меня не отпускали, плакали. В баню меня свою водили, парилась я там. Как подумала, а Катичка-то как же, да что я, продажная какая? и не осталась. У своих жила и жалованье не платили, а турки вон Это уж в искушение мне было.