Страница 50 из 185
Сегодняшнее богословие, в том числе и преподаваемое в стенах духовных академий, по своей методологии, по предмету своего исследования, по процедуре доказательств и опровержений — это обычная гуманитарная наука. В общем, богословие изучает то же, что и большинство других гуманитарных наук, будь то история, культурология или психология — тексты. Мы учимся читать. Учиться читать надо не только в первом классе школы, но и всю жизнь. Я в первую очередь благодарен Московской семинарии именно за то, что она заново научила меня читать. В Университете, скорее, надо было прочитывать, проходить. В советские времена даже на классику учили смотреть сверху вниз: «Гегель шел, но не дошел, Герцен понял, но недопонял. А мы, конечно, самые умные, белые, пушистые, коммунистические и сверху на всех остальных посматриваем». И только оказавшись в стенах Семинарии, я впервые встретился совершенно с другим отношением к книге. Оказывается, есть Книга (я не буду называть ее имени, все и так догадались), которая заведомо умнее, выше меня. Если я в ней что-то недопонял, то это моя проблема, а не проблема этой Книги. И мне нужно подрасти для того, чтобы ее понимать.
Логика «стремительного домкрата»
Культура чтения предполагает в том числе и такую странную процедуру, как реконструкция хода мысли автора. Казалось бы, зачем? Лучше автора его мысль не передашь. Для чего тогда реконструкция: культурологическая, психологическая, историческая, логическая, текстологическая или какая-то еще? Но проблема вот в чем: у каждого из нас есть свои зоны слепоты и есть свои зоны очевидности. И именно последние нуждаются в особенно внимательном отношении. Очевидное для одного человека на основании его личного опыта и культурного окружения может быть совершенно неочевидным для другого.
Я очень благодарен первому богословскому редактору в моей жизни, главному редактору журнала «Альфа и Омега» Марине Андреевне Журинской. Когда я приносил для журнала свои первые статьи, ее излюбленным замечанием было следующее: «Отец Андрей, здесь у Вас работает логика “стремительного домкрата”. Первая фраза понятна, вывод верен, и я в общем-то догадываюсь, как Вы перешли от первого ко второму. Но вот между ними хорошо бы еще два-три абзаца вставить, чтобы не только мне было понятно».
Так вот не у всех писателей древности и даже святых Отцов были такие хорошие редакторы. То, что было очевидно и логично для них, а посему не было объяснено и «разжевано» — именно это нуждается в переводе на язык нашей современной культуры. Поэтому умение читать тексты, тем более возникшие в иных мирах – это искусство, которым нужно овладевать всю свою жизнь. Богословие здесь использует все те методы герменевтики, интерпретации текста, которые приняты в современных гуманитарных науках.
Отличие может быть только в одном. Есть то, что является лишь пожеланием в светской науке, но становится гласным и формальным требованием в науке церковной. В мире филологов и историков лишь рекомендуется любить предмет своего исследования, и на защите кандидатской по Пушкину никто не потребует присяги в пожизненной любви к поэзии Александра Сергеевича. Тем не менее все понимают, что лучше не прикасаться к Достоевскому, если ты на самом деле являешься тайным поклонником Льва Толстого. А вот в Православии это неформальное пожелание становится вполне формальным и обоснованным. Ты должен любить то, что ты изучаешь: мир истории Церкви, мир Священного Писания, мир святых Отцов. Исследователь должен стремиться прикоснуться к тому экзистенциальному опыту, который является базовым и исходным для тех людей, чьи тексты он изучает.
Фабрика силлогизмов
Богословие рационально. Рациональность определяется не материалом, а методом исследования, методом обработки этого материала. Еще у Гете сказано:
В мозгах, как на мануфактуре,
Есть ниточки и узелки.
Посылка не по той фигуре
Грозит запутать челноки.
Наше мышление — это некий конвейер, фабрика силлогизмов, которая работает одинаково и у светских ученых, и у церковных. Все зависит от того, какой материал ты закладываешь в конвейер: если ты в линию консервирования заложил огурцы, то на выходе получишь банки с консервированными огурцами. Если положишь помидоры, в конце той же самой линии получишь консервированные помидоры. От человека зависит, какой сегмент человеческого опыта он будет исследовать: религиозный опыт, или экономический, или какой-то иной. Культура логического мышления и там и там потребуется та же самая. Так что теология — это модус присутствия логики в иррациональном мире религии.
Современная университетская культура гораздо более терпима, нежели культура XIX столетия: тогда в образованном сословии считалась научной — а значит единственно верной — только математическая парадигма мышления. Сейчас же образованный человек должен быть полиглотом, владеть несколькими языками. Я говорю не об итальянском или суахили, речь идет о том, что сегодня образованный человек должен владеть и языком естествознания, и языком компьютерной техники, и языком искусств, поэзии и мифа, и языком богословия, и языком философии. Это разные языки, но человек современной культуры должен владеть всеми этими языками, понимать своеобразие каждого из них. Современная культура научилась понимать, что рациональность может быть разной. Рациональность мифа одна, рациональность психологии — другая, рациональность философии — третья. И все они отличны от рациональности формальной логики и математики.
Философ перед молодыми инквизиторами
Следующий мой тезис состоит в том, что в университете богословие неизбежно превращается в философию. Здесь необходимо пояснить термины.
Философия — это особый регистр работы человеческого сознания. И этот регистр совершенно отличен от регистра деятельности пророка. Человек, вещающий истины от имени некоего сакрального авторитета, которого он ощущает за своей спиной, не обязан заботиться об аргументации и убедительности своих слов. Совершенно иная ситуация у философа: как частный мыслитель он представляет свое собственное мнение, и поэтому изначально открыт для критики, знает, что с ним могут не согласиться, и потому ищет рациональные аргументы. Именно в этом смысле богословие, оказываясь в среде светского университета, неизбежно превращается в философию: оно должно искать логические доводы.
Когда я листаю дореволюционные курсы, которые читали в духовных академиях, и сравниваю их с лекциями на те же темы в университетах, меня всегда удивляет, что более интересными и живыми являются именно университетские церковно-исторические и богословские курсы, а не академические. Причина понятна, за 13 лет своего преподавания в Университете я ее на своей шкуре очень хорошо прочувствовал. Представьте себе аудиторию, в которой сидят ребята с разных факультетов: физики, математики, биологи, филологи, историки... Эти люди не обязаны слушать мои лекции, не обязаны на них ходить. Это на самом деле собрание молодых инквизиторов, они только и ждут возможности, чтобы вступить в полемику и сказать: «Э, батюшка! Да чего же Вы такое ляпнули, разве можно так говорить? Вы приходи?те к нам на спецкурсы, там послушайте, чтобы Вам все ясно было». Преподавание в Университете — именно благодаря тому, что там собраны люди разных научных школ — учит отвечать за свои слова. Учит крайне аккуратно выходить за пределы своей компетентности, а лучше вообще этого никогда не делать. Учит четко разделять фактические утверждения и личное мнение.
Преподаватель, который презентует мир православного богословия в светском вузе, должен четко различать две интеллектуальные процедуры: «объяснить» и «доказать». Доказать означает понудить аудиторию к согласию с определенной позицией, объяснить — значит показать наличие внутренней логики в той позиции, которую я излагаю. Именно объяснением, а не доказательством будет заниматься любой филолог, когда возьмется рассматривать позицию автора. Надо заметить, что книга становится нам интересна ровно с той минуты, когда она перестает быть очевидной. Пока читаешь текст, с коим всецело согласен, это скучное чтение. А вот когда в мозгу зажигается красная лампочка и начинается обдумывание: «Вроде бы автор умный человек, а такую чушь говорит… Странно, ведь он же не идиот… С какой же точки зрения он так увидел и оценил эту ситуацию?» — вот тогда начинается реконструкция логики автора, его позиции, попытка объяснить ее для себя, найти разумное зерно.