НАШ КАЛЕНДАРЬ

Когда мы говорим о современной ин­теллигенции и искушениях, стоящих перед ней, то имеем в виду не интеллектуальные знания, а гордость знаниями - гордость, в которой она (интеллигенция) превзошла своих отцов. По-настоящему интеллектуален тот, кто осознаёт ограниченность и условность своих знаний. Блестящий знаток античной философии преподобный Иоанн Дамаскин* увидел свою духовную нищету и отдал себя на послушание простому старцу, чтобы выу­чить алфавит духовной жизни.

* Иоанн Дамаскин, прп. (f ок. 780) - учитель Церкви.

Имеются ли ещё какие-нибудь препят­ствия, кроме гордости, мешающие интеллек­туалу прийти в Церковь? Нам кажется, что это - метод, или стиль, мышления. Интелли­гент идёт от частного к целому. И разумеется, никогда не достигает целого. Он наблюдает явления, обнаруживает закономерности, стро­ит гипотезы и изобретает. Но феномены - это только фрагменты бытия, сумма феноменов никогда не будет равна ноумену вещей, в то время как ум интеллектуала привык моде­лировать, и, даже веря в Бога, он склонен производить богословское моделирование Божества, то есть иметь дело со своим ин­теллектуальным произведением.

Возникает вопрос: что же мешает интеллек­туалу, осознавшему, что путь к Богу - это, прежде всего, мистический путь? Ему нужны огромные усилия, чтобы сконцентрировать­ся на молитве. Ученый привык размышлять над темой. В молитве - общаются, образуют духовную связь, ищут единства на личност­ном плане - человеческая душа и Божество,- через молитву конечное отражает в себе об­раз бесконечного и сотворенное включается в бытие абсолютного. Ум интеллектуала испытывает здесь постоянный соблазн - заме­нить молитву медитацией, где он оказывает­ся в своём привычном ментальном русле.

Но медитативная молитва - это только тень молитвы. Она не может насытить человечес­кого духа, она не может озарить глубины сердца, более того, она не может обуздать че­ловеческие страсти. Это всё тот же холод­ный интеллектуальный свет. Человек видит разительное несоответствие между тем, что он вычитал в книгах о молитве, и своим на­личным состоянием. Интеллигент похож на человека, который хочет вырыть колодец, но, вместо этого, стучит бесплодно киркой по неподдающемуся камню и, вконец осла­бев в своих усилиях, забрасывает работу. Более того, интеллигент обвиняет не себя, а само святоотеческое учение о молитве, которое не принял (или не понял), и, не по­жертвовав ничего для молитвы, считает, что он не получил обещанного.

Следует помнить о трёх условиях молит­вы. Первое условие - это покаяние,- когда слова молитвы как бы сливаются в один вопль: «Помилуй». Второе условие - борь­ба со своими страстями, и особенно - с гор­дыней; человек должен увериться в Боге и разувериться в себе: «Я - ничто. Ты - всё». Третье условие - контроль над поступающей информацией. То, что не является необходи­мым, является лишним и обременительным. Без ограничения сенсорного восприятия слова молитвы перестанут быть слышны самому человеку. Они заглохнут в шуме и жуж­жании помыслов.

Современному человеку кажется, что он уже победил «этот мир», ведь он же не за­нимается чёрным бизнесом, не следует конъюнктуре и не делает явных подлостей по отношению к окружающим людям. Ему кажется, что он уже стал христианином, когда откликается на чужую беду, помогает своим друзьям и так далее. При этом внут­ренняя жизнь как бы ускользает от его вни­мания. Здесь могут действовать два факто­ра - или религиозный минимализм, или гуманистический максимализм. Но чтобы быть христианином, необходимо, прежде всего, очищение сердца. Больше всего хра­нимого храни сердце своё, так как от него источник жизни (Притч.4,23),- пишет святой царь Соломон. Одна общественная этика еще не может сделать человека хрис­тианином, ибо её могут придерживаться люди различных мировоззрений.

Удовлетворение одной общественной эти­кой - это или половинчатое христианство, или же гуманистическая гордыня своим мни­мым достоинством; это вера в свою собствен­ную нравственную порядочность. Характер­но, что такие грехи, как ложь и разврат, чаще всего игнорируются. «Ведь от этого никто не страдает,- уверяет себя интеллигент,- я не посягаю ни на какие права, а только самовыражаюсь». Для половинчатого христианина собственная душа превращается в какой-то затяжной компромисс, а для интеллигента-гуманиста - в фикцию, на которой не стоит задерживать внимание.

Надо сказать, что принципиальность и му­жество свойственны не только христианину. Мы видим принципиальных сектантов и му­жественных еретиков, мы встречаем мило­сердных атеистов. Но есть добродетели, спе­цифически присущие христианству,- это ду­ховное смирение и любовь к своим врагам. Христианство внутренне гармонично; отдель­ные достоинства, и даже подвиги, не могут сделать человека христианином, скорее - они окончатся самолюбованием. Человек говорит в тайне своего сердца; «Смотрите, я и так, без Бога, хорош!». Или же лелеет другую мысль: «Благодарю Бога, что Он возлюбил меня, что сделал таким, какой я есть» (Лк.18,11). Здесь человек стоит не перед Господом, про­ницающим глубины сердца, а перед самим собой: так кокетка смотрит в зеркало и гово­рит: «Я красивее моих подруг».

Блаженному Августину приписывают выражение: «Virtutes gentium splendida vitia sunt» («Добродетели язычников (мирские) - блестящие пороки»). Такие «добродетели» отнимают у человека видение своих грехов и чувство вины. Если человек не чувству­ет себя больным, он не спешит к врачу. Если человек не ощущает своей греховнос­ти на уровне помыслов и желаний, то он не будет понимать, зачем ему надо идти в храм, где собрались люди, такие же, а может быть, ещё и худшие, чем он.

А современный интеллигент привык жить самим собой, своими мыслями, чувствами, переживаниями. Он боится, что потеряется в Церкви, растворится в «грубом» народе, заполняющем храм. Церковь - это духовное единство, а интеллектуалу трудно пожертво­вать своей гипериндивидуальностью.

У людей, не включённых в церковную жизнь, нет внутреннего, духовного опыта, и они склонны рационалистически рассматри­вать различные религиозные и конфессио­нальные системы. Как мы уже говорили, ин­теллигенцию крайне раздражает утвержде­ние православных богословов о том, что истина одна и спасение может осуществить­ся только в Православной Церкви. Интеллигенты видят в этом конфессиональную гор­дыню, обскурантизм и фанатизм: «Неужели истина может быть достоянием только не­большой по численности части человече­ства?». Интеллигенты, недоумевая, неволь­но повторяют обычное обвинение римских судей, которое те предъявляли древним хри­стианам: «Неужели вы думаете, что великие философы Эллады и законодатели Рима ошибались, а из всего человечества только вы, поклоняющиеся распятому иудею, обла­даете истиной и предназначены к спасе­нию?!». Напомним, что Спаситель назвал путь в Небесное Царство - путём для немно­гих (Мф.7,14). Странно: если бы какой-нибудь философ заговорил о равенстве всех философских систем и объявил бы, что Платон, Бёме, Иммануил Кант*, Гегель, Маркс и Ницше одинаково правы и говорят об одном и том же, только разными словами, то такая постановка вопроса, в лучшем случае, пока­залась бы интеллигенту шуткой.

* Кант И. (1724-1804) - немецкий философ.

А когда ин­теллигенту говорят, что равенство религий невозможно, что главное свойство истины - это, прежде всего, непротиворечивость, а по­этому теософия и экуменизм являются попыткой уничтожить само понятие истины и заменить её плюрализмом гипотез, то интел­лигенты негодуют и обвиняют православных в дефиците любви. Принимать все религии за истину можно только тому, кто не верит ни в одну из них. Призыв уважать все рели­гии означает заменить религию индиффе­рентностью к вере или религиозным атеиз­мом. Принять догматы православной веры - отразить в глубине своего духовного суще­ства природу невыразимого и непостижи­мого Божества. Некоторые интеллигенты воспринимают догматы только как табу, ко­торое запрещает заниматься религиозным экспериментаторством - тем, что они склон­ны считать творческим прозрением.

У интеллигенции хватает и других искуше­ний: для учёного поиск иногда более дорог чем сам результат, а ведь искание Бога час­то принимает драматический характер, име­ет яркие контрасты и переживания, эмоцио­нальные взлёты и падения. И это порой по­нимается как полнота жизни. Но жизнь духа в ином: если чувства души подобны ярким краскам, то духовные чувства - прозрачному свету. У человека гораздо меньше изобрази­тельных средств, чтобы выразить в слове жизнь духа (душевные страсти изобразить проще). Здесь будет меньше ярких метафор, впечатляющих образов и неожиданных срав­нений. Здесь меньше поэзии и блеска. В жиз­ни духа открывается иная, невыразимая кра­сота преображения. Трудно найти краски, что­бы изобразить хрусталь из-за его прозрачной чистоты. Духовный мир недоступен для ду­шевных очей, в нём - особая тишина, и это не пустота, а - песнь, которую нельзя передать в звуках. Этот мир, заключённый в самом че­ловеке, открывается ему через богоуподобление. Душевные чувства не слышат тихих гла­голов духа, их заглушает шум страстей. Не испытав духовной жизни, интеллигенты уже готовы вынести ей приговор. Им кажется, что это какая-то статика и удручающее однооб­разие. Но когда исчезает завеса тумана, то гла­зам открываются просторы неба, эти мириа­ды горящих огней, рассыпанных в необъят­ных далях, как неисчислимые сокровища. Душевный человек не понимает глубины без­молвия.