Монахиня N

В тех же целях применял неиссякаемый дар остроумия афонский старец Паисий.

Юноши сказали:

– Геронда, хотели чтобы ты здесь перед нашими глазами сделал чудо, чтобы нам уверовать в Бога.

Старец ответил:

– Подождите немного… вошел в келию, принес нож и сказал весело парням:

– Садитесь, ребята, в ряд, отрежу вам головы и приклею чудесным способом; только отодвиньтесь один от другого, чтобы не перепутать потом! 732.

Чуждый пафоса, он своевременной удачной шуткой мгновенно устанавливал контакт с кем угодно, и, добродушием и простотой завоевав доверие, затевал тогда серьезную беседу о самом важном.

Святитель Григорий Палама, комментируя совет апостола Иакова всякую радость имейте 733, разъяснял: автор призывает не к неощущению скорби, это невозможно; но богоугодное устроение души должно быть сильнее чувства скорби 734, как читаем на каждой утрени: возрадовахомся и возвеселихомся, во вся дни наша возвеселихомся, за дни, в няже смирил ны еси, лета, в няже видехом злая…

Житие преподобного Симеона Нового Богослова отразило один весьма злой период, когда, кажется, весь мир восстал на святого: братия покушались убить, архиерей искал уловить в ереси, синкелл неутомимо писал доносы, шесть лет таскали по судам, в конце концов вывезли на лодке за пределы обители и бросили зимой без теплой одежды и пищи у колонны осужденного дельфина . И вот, вполне сознав победу, одержанную безумием и завистью, преподобный без горечи воздает благодарность Богу, а позже письменно благодарит и гонителя за скорби, которые принесли гонимому славу, радость и венцы, наполнили веселием, возвели на вершину духовного знания и стопы ума утвердили на камне 735.

Один иеромонах, о. В., которого за выдающуюся смелость суждений менее образованные братия честят «немножко еретиком», говорит, что Господь его особенно любит, как мать ребенка урода, и часто спрашивает: ну чего вы тусклые такие? Дурное настроение он считает оскорблением Бога: представь, ты подобрал калеку на помойке, помыл, обогрел, кормишь, поишь, всяко угождаешь, а он все равно недоволен, гундосит, дуется… этакий усталый хмурый гость на скверной земле, негодной для его спесивого величества…

И не надо оправдывать фанатичное угрюмство скорбью о грехах: совсем напротив, блудный сын, покаявшийся мытарь, вчерашний разбойник имеют гораздо больше оснований для радости, чем безупречные разумники, не вкусившие горечи падения и отвержения, не испытавшие боли и не знающие благодарности за избавление.

Греки начало Великого Поста по традиции отмечают простодушной детской акцией: запускают с высоких холмов воздушных змеев, символизирующих устремление к горнему и ликование о наступающей весне покаяния. «Если сокрушаясь, томя и бия себя, станешь ты каяться и плакать много, то не получишь никакой пользы, – утверждает преподобный Симеон Новый Богослов, – ибо Он есть радость и несогласен входить в дом, где печалятся и скорбят» 736.

Говорят, на Афоне веселость монаха служит критерием правильности его подвига; так видит и преподобный Макарий: радость – свидетельство воздаваемого за искренность утешения небесной благодати 737. Что может огорчить монаха? обиды? скорби? смерть близких? всё зло, всё тленное земное просветляется сиянием высшего света, освящается ценностями небесными, становится поводом к осмыслению и ступенями к вечности.

Если можно говорить о христианском достоинстве, оно в том, чтобы не проливать соплей, жалея и оплакивая себя; в том чтобы не позволять сознанию в хаосе паники бессмысленно блуждать по стихиям мира; в том чтобы благодарить Бога за эту новую, умную, серьезную жизнь с Ним; в том чтобы смотреть вверх и не в себе искать ценности и опоры, а приникать к Источнику животворящему и живоносному; в том чтобы всегда верить: Господь милостив и значит всё к лучшему.

Монашество – сердце христианства

…Он не позволил бы стремиться

К тому, что не должно свершиться,

Он не позволил бы искать

В себе и в мире совершенства,

Когда б нам полного блаженства

Не должно вечно было знать.

М.Ю. Лермонтов.

Какие проблемы сейчас в монастырях? – спросили одного епископа. «Нравственные», – ответил он; не сказал «духовные», и справедливо; выше этики и морали наши затруднения пока не простираются. «Вот интересно, греки не ругают обители, в которых живут, – заметил один паломник; а наши… ну всем недовольны, настоятель братию критикует, те настоятеля поносят… сплошной скептицизм, мрачные, глядят подозрительно, отвечают грубо… видно, совок неистребим!».

Конечно, разрыв традиции – большая беда; нет преемства, нет умудренных опытом, которые принимали бы младших на свои руки, вели их за собой, видели в них свои былые ошибки и прощали бы, а главное терпели. Все в той или иной степени неофиты, причем исковерканные, изломанные неправильным, далеким от христианского, воспитанием. Что, кроме усталости, раздражения и жалоб на несостоявшуюся жизнь могли передать своим детям бывшие советские люди, наловчившиеся думать одно, говорить другое, а делать третье, привыкшие к страху иудейскому как основному закону бытия, покорливые лозунгам и газетным текстам, всегда озабоченные поисками виноватых в своей безрадостной доле.

Входя в Церковь, они сразу ищут, где тут баррикады, чтобы реализовать долго сдерживаемую ненависть и немедленно включиться в борьбу: разоблачать происки темных сил , вскрывать заговоры, клеймить врагов , распространять листовки. «Народа уже нет, а есть сообщество полудиких людей, щипачей, лжецов, богоотступников… продавших землю и волю свою…» – писал незадолго до смерти великий наш писатель Виктор Астафьев, слишком резко, может быть, от боли, но надо же признать, что кровь наша заражена ядовитыми, по Достоевскому, трихинами победившего хама, наглого, злобного, гордого своим убожеством; увы, мы потомки не только тех, кого расстреливали, но и тех, кто расстреливал или трусливо молчал в знак согласия.

Чего же ожидать от мутантов с обедненным, мелочным, плоским мировосприятием; зеленая юность, абсолютное невежество, забитость, умственные и физические недостатки превосходно уживаются с недугом твердолобой гордыни, исключающей желание меняться и учиться. Потом, сознание с младенчества обработано телевидением, рекламой, граффити, компьютером – эта психическая диктатура правит через зрительные нервы воздействием ритма, цвета, драйва, шока, создавая наркотическую зависимость от острых впечатлений извне, при полном бездействии потребителя. Молодые в большинстве не способны воспринимать неторопливое чтение, классическую музыку, спокойное повествование, даже киношное, например, старые библейские фильмы.

Поскольку все новоначальные и все сами с усами, единого авторитета не существует, каждый сам себе указчик и судья. Потому часты острые столкновения на почве повального эгоизма, в женском монастыре с взаимными оскорблениями и горючими слезами, а в мужском с затаенной тяжелой ненавистью на годы. Попытки душеспасительных бесед напоминают диалог из повести Гайдара, когда мальчик первоклассник пытается объяснить младшему другу арифметику: например, я поймал десять рыб, а ты три; приятель же сразу обижается: почему это ты десять, а я только три? то есть улавливает лишь касающееся его самолюбия.

Мало кто прежде монастыря вырастает до элементарной арифметики: христианство проявляется не в убеждениях, а в способе жизни, верующий не тот, кто громче поет Верую , а тот, кто все поступки, от великого до малого, подчиняет принципам своей веры; тогда и прополка моркови преобразуется в духовное событие; а картошку перебирать, – смеется мать Е., – непосредственно способствует развитию интеллекта, т.к. каждую секунду самостоятельное решение нужно принимать, выбирая из четырех вариантов: сразу съесть, положить на еду до весны, ровную на семена и мелочь корове…

Сопоставляя наличную действительность с образцами в патериках, сравнивая нынешних монахов с древними, получаем результат, что и говорить, не в нашу пользу. Но если сердце наше, как записал в дневнике Оптинский мученик о. Василий (Росляков), на сторонетого монашества – это чего ни будь да стоит? И когда поем преподобному Сергию: «поминай стадо, еже собрал еси, мудре» – разве не себя имеем в виду? Да, с точки зрения идеала – много больного, кругом дефекты и неувязки, храмлем на оба колена…

Но если посмотреть с другой стороны – чудо, настоящее, великое чудо: трудные, не наученные, испорченные дети, слыша божественный зов, по своей воле 738 выбирают монастырь. Многие влачат за собой разного рода странности, неизжитые детские страхи, как О., которая переходит из монастыря в монастырь, каждый раз обращаясь в паническое бегство, когда на нее кричат, или Т., вся в комплексах , болезненно не уверенная в себе, или горячая Г., не умеющая сдержать гнев, или завистливая С., всегда в тревоге что ее обошли; их бы жалеть, воспитывать исподтишка, носить на руках, постепенно, нежно и аккуратно взращивая, как беззащитные, слабые, редкостные цветы – но некому, некому пока.