Страница 46 из 349
людей, которые меня любили,— от всего этого я отрекаюсь, прости!» Это
может занять одно мгновение, потому что немного времени нужно, чтобы стряхнуть
все это.
Если такого человека можно причащать, видимо, можно и разрешительную
молитву дать вкратце?
Да, можно помолиться о том, чтобы Господь простил этому человеку все его
прегрешения. Формулы бывают разные. Бывает формула, которую мы употребляем: «И
аз, недостойный иерей такой-то, властию мне данной прощаю и разрешаю тебя от
грехов твоих». Есть просительная формула, которую употребляет Греческая
Церковь: «Господи, прости ему все его прегрешения». Есть древняя формула, где
говорится: «Прости, Господи, все грехи, в которых он искренне покаялся». При
смерти я бы не употреблял эту последнюю формулу, потому что она может
показаться слишком страшной человеку, но я помолился бы: Господи, Ты Свою жизнь
отдал для того, чтобы спасти этого человека,— спаси!
Как должен священнослужитель помочь близким умирающего, которые, может
быть, не вполне церковные люди?
Я думаю, что надо подарить им как можно больше своего времени. Нельзя прийти
«профессионально», с ними поговорить и уйти. Надо прийти и с ними побыть, и
дать им возможность просто говорить на житейские темы (часто, когда у человека
перед глазами страх, ему хочется поговорить о пустяках). А постепенно ты
сможешь обратиться к основной теме: да, жизнь течет, жизнь продолжается, а в
сердцевине жизни происходит что-то очень серьезное,— и происходит это и с
вами, и с дорогим вам человеком, который умирает… И говорить надо в первую
очередь о том, что любовь не может быть побеждена смертью, чтобы никогда никто
не смел говорить «мы друг друга любили», а только «мы друг друга любим во
веки веков». Я это говорил несколько раз на похоронах: не говорите «мы любили»,
говорите «мы любим друг друга», потому что человек уходит в вечность,
содержание которой— любовь и ничто другое. И вы можете врасти в эту
вечность тем, чтобы в вас любовь не только не умирала, но углублялась,
утончалась, делалась более светлой. А для того чтобы это случилось, подумайте:
что вас от этого человека отделяет, что в течение многих— или немногих—
лет, которые вы провели вместе, являлось как бы тенью в этой любви. И спешите
разрешить все существующие проблемы: трудности характера, неприятности,
озлобление, раздражение, мало ли что бывает между людьми в течение
жизни,— бывают и очень серьезные проблемы. И продумайте, что у вас на
совести (или у него, у нее может быть на совести), что между вами стоит
преградой к тому, чтобы любовь ликующе текла между вами. И эти проблемы
разрешайте не каким-то «деловым» образом, не приходите со словами: «Теперь
давай продумаем наше прошлое, с тем чтобы наше настоящее стало чисто и светло»,
а постепенно, разрешая одну проблему за другой.
Можно сказать: «Я так жалею о том, как я с тобой говорил на этих днях». Или:
«Я так жалею, что когда-то мы друг друга не поняли, и это нас разъединило».
Мало ли что можно сказать— я даю только жалкие примеры. И так постепенно
можно очистить в себе и в другом человеке всю область потемок, или
несовершенства в любви, или его страха. Страха: «А вдруг меня в конечном итоге
недолюбят, и мне придется умирать одному, именно в сознании, что я один, они со
мной не идут в вечность». Об этом можно говорить с очень простыми людьми. Может
быть, разными языками, но на их языке, потому что язык любви, привязанности,
света, тьмы понятен каждому человеку. И так можно постепенно готовить
окружающих к тому, что смерть— не последнее слово: если вы сумеете любить
до конца, то ваша любовь не умрет.
И еще можно говорить о том, что будет дальше. Меня очень поражает на
похоронах или на панихидах (я всегда об этом говорю перед службой или во время
нее): вот, мы собрались здесь. Что нас привело стоять вместе у этого гроба или
у панихидного столика?— Любовь. Любовь, которая не умерла со смертью
любимого человека…
Разлука с человеком всегда более приемлема, когда к ней ведет длинная
болезнь или старость. Но когда умирает молодой человек или младенец— как
тогда можно поддержать родителей, как помочь пережить первоначальный шок?
Я думаю, как во всех случаях болезни или смерти, первым делом— утешать
состраданием и не стараться убедить людей, будто «все это хорошо»,— все
это очень болезненно, и очень трагично, и очень мучительно,— и с ними
этот путь проходить. Человеку нужно, чтобы ты с ним был в его горе, на дне
этого горя, и не убеждал его, что горя нет или что он неправ, горюя. И надо
дать время благодати и внутреннему опыту человека что-то сделать. Не надо
утешать человека пустыми словами. Я помню, как к одной нашей прихожанке, у
которой умер ребенок, пришел молодой священник и сказал: «Я так понимаю ваше
горе!» Она, человек правдивый и резкий, обернулась к нему и сказала: «Не лгите!
Вы никогда не были матерью и никогда не теряли ребенка— вы ничего не
понимаете в моем горе!» И он остановился и сказал: «Спасибо вам за это». Вот
эту ошибку никто не смей делать! Чужого горя никто понять не может, дай Бог
свое горе понять, как-то уловить, овладеть им.
Сказать можно, например: «Подумайте о том, что это молодое существо умерло в
полном расцвете всех сил души, ума, в полной чистоте. Этот человек как бы
вспорхнул в вечность, и теперь у вас предстатель, ангел хранитель перед Богом,
который покрывает вас своей молитвой, к которому вы можете обратиться как бы с
разговором и с радостью о том, что когда-то будет встреча». Конечно, нет смысла
это рассказывать человеку, который только что потерял ребенка,— это
звучит жестоко, но со временем можно поговорить и о том, что, может быть,
смерть спасла этого ребенка от чего-то более страшного, чем разлука с временной
жизнью. Невозможно дать сейчас достаточно примеров по количеству людей и типам
обстоятельств.
Когда скончался Лазарь, Иисус плакал. Как относиться вообще к слезам,
когда утешаешь людей?
Слезы— дар Божий. Никогда не надо мешать им течь. В этом рассказе
(Ин11:1—44) Спаситель плакал о том, что Лазарь должен был умереть, потому
что мир во зле лежит и всякий человек смертен из-за того, что грех владеет
миром. Христос тут плакал, я думаю, о Своем друге Лазаре, и в более широком
смысле— об этом ужасе: Бог дал всей твари вечную жизнь, а человек грехом
ввел смерть, и вот светлый юноша Лазарь должен умереть, потому что когда-то
грех вошел в мир… Так что люди имеют право плакать над тем, что смерть скосила
любимого, плакать о том, что они остались сиротами. И никто не смей им мешать
плакать, это их право. Но между слезами и истерикой или плачем без веры есть
громадная разница.
Есть тоже опасность, что человек, горюя, начинает любоваться: мол, он так
любил усопшего, что продолжает месяцами, годами даже, плакать и горевать…
Я думаю, что, с одной стороны, абсолютно справедливо, чтобы человек до конца
своей жизни плакал о разлуке, о том, что больше нет возможности обнять
любимого, слышать его голос, видеть его взор, поделиться с ним тем, что на душе
самого светлого или мучительного. В этом смысле всю жизнь можно пронести
скорбь, но не истерическую, не бунтующую скорбь, а тихую, углубленную скорбь:
да, было бы так дивно, если можно было бы продолжать старые отношения, старую
дружбу, старое общение (которое никогда не умирает в моей душе, сказал бы этот
человек).
Но, с другой стороны, человек не должен как бы искусственно подогревать в
себе скорбь и драматическое чувство о смерти другого, считая, будто их
отсутствие доказывает, что он не любил. Скорбь должна как бы перелиться в
другое: в любовь, которая не кончается, в сознание: я тоже иду по этому пути,
мне тоже придет время умирать, и какая тогда будет радость встречи! Тогда
скорбь просветляется.
Человек умирает, и ему страшно по явным причинам. Но и священнику,
особенно молодому, может быть страшно. Как ему с собой справиться, чем
укрепиться?
Он должен тогда все свое внимание, через возбуждение в себе сострадания и
понимания, обратить к этому человеку. Если за него болеть душой, если его
жалеть, если думать: «У меня нет слов, нет знаний, но у меня есть ласка, у меня
есть тепло, я этим могу поделиться», если не искать умных формулировок, не
искать каких-нибудь доводов, а просто пожалеть и приласкать— все сделано.
Надо иметь одно правило через всю жизнь: что единственный миг, которым ты