Страница 260 из 349
уходя в эти глубины через молитвы святых и через молитву всей Церкви, и через
жизнь всей Церкви, если мы только отдаем себе отчет в том, что нам
предложено.
Мы входим в храм Божий. Этот храм построен верой людей, которые захотели
дать Богу место, достойное Его на этой земле, где Бог отвергнут тысячами,
миллионами людей, где Он, как странник, ходит, стучась то в одну дверь, то в
другую, как Иосиф Обручник и Пречистая Дева Богородица стучались в двери
Вифлеема, когда Она должна была родить Божественного Своего Сына. Так же теперь
Он ходит и стучится, не в материальные двери, а в двери человеческих сердец. Но
вместе с этим Ему негде главу преклонить, как Он Сам сказал (Мф8:20). И
вот вера простых людей, людей не великих, людей просто верующих создала
тысячи и тысячи храмов, которые являются царской палатой, где живет Святая
Троица, где воцарен Христос.
Если открыть Царские врата, вы увидите— вы это видите каждое
воскресенье— престол. Престол— это не просто жертвенник,
престол— это Царское седалище, престол— то место, где восседает
Живой Бог. Евангелие видимо для нас изображает Христа, восседающего на Своем
троне, и этот трон является престолом Божиим. В другие моменты богослужения
престол является и местом заклания, и местом Воскресения. И Бог царствует в том
жалком порой доме, который человеческая вера и любовь Ему создали. Когда мы
приходим в храм, мы приходим к Богу. С каким благоговением должны мы
переступить порог храма, не озираясь направо, налево, назад, не думая свои
мысли, а сознавая: я вхожу в область, очертанную этими стенами, которая вся без
остатка принадлежит Богу, где все— Его и где Он Сам находится.
Но есть и другая сторона в этом. Как я упомянул, Бог извергнут многими из
сердца, из ума, из жизни. Порой Ему нет места на земле. Мы знаем, что было в
периоды гонений и в древности, и в наши времена. Ему некуда было пойти, негде
было главу преклонить. И вот вера человеческая создала Ему место убежища. Когда
мы приходим в храм, мы можем с ликованием сердца думать о том, что этот храм
построен нашей верой и что в мире обезбоженном этот храм является убежищем для
Бога, Который стал человеком для того, чтобы земля не осталась без Него. И
когда мы входим сюда, с какой любовью, с каким благоговением должны мы войти!
Странник, Бедняк, Гонимый— и вместе с этим Царь вселенной.
Но храм— это не все. Я уже говорил, что Церковь— место, где
среди людей, которые Ему поверили, которые свою жизнь Ему вручили, находится
Бог, во Святой Троице славимый, первый член земной Церкви, потому что Он человек,
а не только Бог, Господь наш Иисус Христос, Он первый член Церкви. Вы
понимаете, что это значит: принадлежать обществу, первым Членом которого
является Сам воплощенный Сын Божий?! И сила, действующая в Церкви в чудесах, в
таинствах, в словах Евангелия, во всей тайне Божественного присутствия, в том,
что Бог совершает над каждой нашей душой,— Дух Святой. И Отец наш
Небесный тоже живет в Церкви. Церковь— такая тайна, которая должна бы
вызывать в нас ликование, восхищение и вместе с этим священный ужас.
Преподобный Пафнутий Боровский раз был умолен монахами того монастыря, где
он жил затворником, совершить литургию, потому что не оказалось у них
священника. Он совершал литургию так, как никто не совершал до него. И когда
служба кончилась, он сказал: «Братия, если даже когда-нибудь у вас не будет
священника, не просите меня совершать Божественные Тайны. Совершить литургию
для меня значит— умереть». Когда мы приходим к литургии и у нас в уме
кружатся пустые, порой греховные мысли, сердце наше еще не согрелось, мы могли
бы вспомнить тех, кто не смел переступить порог церковный. Вспомните мытаря,
который остановился у притолоки, бил себя в грудь и говорил: Боже! будь
милостив ко мне грешнику!— и не смел даже вступить в ограду церковную
(Лк18:10—14), в это пространство, которое все пронизано Божественным
присутствием, благодатью Святого Духа, присутствием Самой Троицы.
Мне вспоминается случай. Человек пришел к нам в храм передать посылку одной
из наших прихожанок. Он был убежденный безбожник и хотел так рассчитать свой
приход, чтобы не застать богослужения, но пришел слишком рано. Он сел сзади на
скамье и потом после службы остался и обратился ко мне с вопросом: «Что
происходит у вас в храме? Я пришел сюда, зная, что Бога нет, зная, что все это
выдумки. Но я просидел часть службы, и меня что-то поразило. Мерцание ли это
свечей, заунывное пение ваше, коллективная истерика ваших прихожан?» Я ему
ответил: «Если бы вы были верующим, я бы сказал: это Божие присутствие. Но если
вы знаете, что Бога нет, то у меня для вас ответа нет». Он тогда подумал
и мне сказал: «А можно мне прийти как-нибудь, когда в этом храме не будет
никого, когда и вы уйдете, так, чтобы не наводить настроения на меня? Я хочу
побыть здесь, посмотреть и учуять, есть ли здесь что-либо или просто пустота,
пустое помещение». Он приходил несколько раз и потом меня вызвал, говорит: «Я
не знаю, есть ли Бог, но знаю, что здесь что-то есть, потому что, даже
когда никого нет, включая вас, я чувствую какое-то непостижимое для меня,
непонятное присутствие. Но предположим, что Бог существует; что мне от
того, что Он живет в этих стенах, под этой крышей, если Он никаким образом не
воздействует на людей, не общается с ними?» Я ему сказал: «Походите снова
тогда, когда есть люди, и посмотрите на их лица, посмотрите им в глаза, когда
они приходят и когда уходят». Он так и поступил и через некоторое время сказал
мне: «Знаете, ваш Бог не бездействен, это Бог, Который действует все время и
каждого человека меняет. Я вижу, с какими лицами люди приходят и с какими уходят;
и особенно явно какое-то сияние в их глазах, когда они причастились. Значит,
Бог не просто здесь живет пассивно, Он живет и действует, Он меняет людей. Я
чувствую себя мертвым, мне надо стать живым! Может ли ваш Бог что-то для меня
сделать?» С этого начались наши встречи и кончилось тем, что он крестился.
Этот человек сумел почувствовать то, чего часто не чувствуют верующие,
посещающие храм регулярно. Так легко привыкнуть даже к святыне, так
легко привыкнуть к тому, что мы входим в Божественную область! Как надо за
собой следить, чтобы не потерять благоговение, чтобы не потерять живое чувство
или хотя бы сознание, если у нас еще нет этого чувства! И когда мы становимся
на молитву, не надо стараться из себя выжимать какие-то эмоции, а надо стать
перед Богом и сказать: «Господи, я знаю, что Ты есть, я знаю, что Ты тут.
Прорваться к Тебе насильственно я не могу, но я буду стоять в Твоем
присутствии. Ты здесь, и я здесь. Если Ты захочешь, коснись моей души, коснись
моего сердца и ума, соверши надо мной что Ты захочешь. А иначе с меня довольно
того, что мне дано такое счастье: стоять перед Тобой и знать, что Ты меня
видишь и что я могу к Тебе обращаться с теми молитвами, которым меня учили
когда-то. Или могу просто своими собственными словами говорить с Тобой, говорить
Тебе все что захочу, потому что знаю, что Ты меня так любишь, что не
отвергнешь, даже если то, что я буду говорить, недостойно ни Тебя, ни того
святого места, где я нахожусь, но я буду правдив перед Тобой, все Тебе скажу».
В этом, может быть, сущность нашего православного опыта, который выражается,
как я сказал, различно, множеством путей, но который должен выражаться
тоже— и это очень важно— всей нашей жизнью, нашим взаимным
отношением.
У нас здесь такое преимущество над многими. Мы оторваны от Родины. В моем
поколении мы даже Родину потеряли, мы были отвергнуты, лишены государственной
властью права называться русскими. И встречаясь в храме или вне храма, мы
знали, что находимся и на земной нашей родине, и на небесной, потому что
небесная наша родина охватывает и землю, и небо. Как мы могли бы друг ко другу
относиться! Помню, когда я был еще мальчиком, с каким чувством мы отзывались
друг на друга! Когда мы слышали на улице, в метро, где бы то ни было русскую
речь, сердце горело в нас. Разве это случается теперь в такой же мере? Нам
живется— страшно сказать— слишком легко. Есть в Ветхом Завете слово
об израильском народе: утучнел и оставил Бога, то есть разжирел и забыл Бога
(Втор32:15). Порой так хочется вернуться к тому времени, когда было
голодно, и холодно, и одиноко, и когда каждый русский был своим человеком
для другого, и когда всякий православный, будь он русский или нет, был свой,
был брат, была сестра. Мы можем это воссоздать сознанием, выросши, углубившись,
уйдя в те глубины, которые раскрываются силой благодати, в те глубины, где люди