Страница 196 из 349
что можем называть Его Отцом, лишь поскольку соединены с Единородным Его Сыном,
ставшим Сыном Человеческим. Мы только потому можем называть Бога Отцом, что
Сына Его мы приняли как своего Бога, как своего Спасителя, как своего Учителя и
одновременно путь, которым идет Христос, приняли как свой собственный путь:
решились в жизни быть как бы Его живым присутствием. Но в полном смысле мы
этого сказать не можем, потому что грешны, потому что сознание в нас двоится,
потому что воля наша колеблется, потому что наше желание направлено и на добро,
и на зло. Апостол Павел об этом признается в своих посланиях. Он говорит, что
чувствует в себе два закона: закон жизни и закон смерти, что в нем воюют как бы
две силы, что то добро, которого он хочет, он не творит, а зло, которое
ненавидит, творит все время (Рим7:15—23). Если он это говорил, то, конечно,
мы должны это сознавать и признавать еще в большей мере.
Как в таком случае можем мы обратиться к Богу и назвать Его Отцом? Только,
мне кажется, если признаем себя блудными детьми, если признаем, что мы—
блудные сыновья и дочери, но взываем к Нему из далекой страны, где мы
заблудились, или с полпути в отчий дом, или, может быть, у самых врат этого
дома.
Вы наверно все хорошо помните, как блудный сын из притчи, полный молодой,
дерзновенной, неразумной силы, обратился к своему отцу и сказал ему: отдели мне
сейчас то, что мне достанется после твоей смерти (Лк15:12). Он, вероятно,
сказал это гораздо более резко или, во всяком случае, подумал гораздо более
жестоко: не ждать же мне, пока умрет отец! Он еще полон силы; он, правда,
немолод, годы идут— но и мои годы идут! К тому времени, когда он умрет,
во мне остынет жизненная сила, погаснут желания, голод по такой жизни, какой в
отчем доме я не могу испытать. Сговориться бы с отцом, что он умер для меня,
что его для меня больше нет. И пусть он мне даст то, что трудом, всей своей
жизнью он собрал, чтобы брат и я унаследовали богатство. Он мне не нужен, мне
нужны только плоды его трудов. И отец его наделил этим богатством, отдал его
долю.
Не в том же ли мы положении? Мы от Бога принимаем все, бытие нам дано, жизнь
нам дана, познание Бога нам дано, все то, что мы собой представляем, нам дано:
и тело, и ум, и сердце, и воля, и родные, и друзья, и красота мира— все,
что наше, является не чем иным, как даром Божественной любви или человеческой
любви, которая изливается на нас. И мы все это принимаем, порой даже
благодарим: на одно мгновение останавливаемся вниманием и говорим Богу:
«Спасибо Тебе, Господи!» или человеку: «Спасибо тебе за любовь, за дружбу, за
то, что ты для меня сделал». А потом все, что нам дано и Богом, и людьми, берем
и уносим с собой.
Как бы мы ни старались, мы все время находимся на положении блудного.
Поскольку в нас есть раздвоенность, пока мы не цельны, пока мы не всецело как
бы вкраплены в Божественную жизнь, пока она не бьет ключом в нас, исключая
всякую другую жизнь, мы на положении блудного сына или блудной дочери. И говоря
Богу нашему, Творцу, Промыслителю, Спасителю, Жизни нашей: Отче!— мы
должны отдавать себе отчет, что еще не выросли в ту меру, изнутри которой
Христос называл Бога Своим Отцом— и нашим Отцом. Ведь в Евангелии от
Иоанна Он говорит: иду ко Отцу Моему и Отцу вашему, Богу Моему и Богу вашему
(Ин20:17).
Где же мы находимся? В тот момент, когда мы обращаемся к Богу и называем Его
Отцом— где мы? Не только ли что мы вырвали у Него Его достояние, чтобы
уйти и прожить его согласно нашей злой или безумной воле? Или мы уже
опомнились? Правда, мы, может быть, еще находимся в далекой стране,
далеко-далеко от Бога, так далеко, что только минутами воскресает в нас
воспоминание о том, Кто такой наш Бог, наш Отец, где родной дом— в
глубинах моей души и там, где меня так любят. А может быть, мы уже опомнились
глубже и не только плачем о своем сиротстве, о своей обездоленности, о своей
бедности, но уже вспомнили, что у нас есть Отец… Это парадокс: как это может
быть? Это возможно только потому, что Он нас любит никогда не колеблющейся
любовью, и ничто не может нас вырвать из любви Господней. Потому что, когда мы
доходим до предела падения, Бог, Сыном Своим, приходит в мир жить, учить и умирать
за нас нашей смертью. Значит, действительно, как бы низко мы ни пали, мы можем
сказать: Отец!— потому что Отец у нас есть.
Или мы, может быть, уже на пути? Может быть, мы уже отвергли свое
одиночество, свою обезбоженность, свое бесславие и уже начали идти к
Богу— возможно, еще нерешительными, испуганными стопами, неуверенно: а
вдруг нас не примет Отец?— но все-таки идем и готовим нашу исповедь:
Отче! Я согрешил против неба и перед Тобой (Лк15:21). Я согрешил перед
Божественной правдой и перед человеческим чувством, перед любовью. Я недостоин
называться Твоим сыном или дочерью; может, найдется мне уголок в Твоем доме
там, где живут слуги, рабы, там, куда простирается Твоя забота и любовь, даже
если это не Твои кровные сыновья и дочери?
А может быть, мы уже видим, как у дверей родного дома— рая—
стоит Отец, как Он уже нас увидел, уже движется к нам, спешит старческой
поступью, чтобы нас обнять, утешить о том, как мы согрешили, как мы себя
унизили, до чего мы себя довели, как мы недостойны себя самих, не говоря о Нем,
о Боге, о призвании нашем. С любого места мы можем начать: Отче…
И вместе с этим Господь нас призывает не называть Бога «своим» Отцом, как бы
присваивать Его отцовство только себе. В притче о блудном сыне было два брата.
В жизни мы не одиноки, в жизни мы окружены подобными нам дочерьми и сыновьями
Божиими, такими же блудными, потерянными, растерянными, такими же ищущими,
одинокими. И когда мы обращаемся к Богу, называя Его Отцом, мы должны включить
в свое обращение всех тех, которые так же, как мы, нуждаются в Его отцовстве. В
тот момент, когда мы Его признаем своим Отцом, а других исключаем, мы перестаем
быть Его детьми более трагично, чем когда мы грешим против Него, потому что,
отвергая Его любовь к другим, мы отвергаем Его Самого и любовь Его.
Поэтому в тот момент, когда мы говорим: Отче наш!— в нас должен
подниматься голос всех тех, которые, подобно нам— изменники, подобно
нам— пали, подобно нам— ушли из отчего дома в страну далекую и,
может быть, еще не понимают бедственности своего положения, может быть, еще
нуждаются в том, чтобы горе их пробудило, чтобы воспоминание иного времени в
них воскресло и они смогли бы тоже двинуться в путь. И это является как бы
коренным, абсолютно необходимым условием, потому что Царство Божие— это
Царство взаимной любви. Нам не может быть места в Божием Царстве, если в нас
остаются безразличие, холодность, отсутствие любви или тем более отвержение
другого. И в момент, когда мы называем Бога— Отцом, мы должны усилием
веры, усилием воли, усилием всего своего существа признать, что все мы—
братья и сестры. Да, есть братья близкие и сестры близкие, есть и далекие, но
не нам судить. В начале книги Бытия мы видим, что одного брата звали Авелем, а
другого— Каином. Каин убил Авеля, но Авель не противился… И в течение
всей истории нашей христианской веры у всякой жертвы, у всякого мученика была
власть именем Божиим прощать. Как Христос сказал: Прости им, Отче, они не
знают, что творят…
Вот начало, два первых слова, с которыми мы приступаем к нашему Богу и Отцу.
И то, что мы будем говорить дальше об имени Божием, о Царстве Божием, о воле
Божией, имеет настоящий смысл, только если мы взываем изнутри хотя бы
зачаточного сыновства, хотя бы стремясь соединить свою волю с волей Спасителя
Христа, свои мысли и чувства с мыслями и чувствами Христа, Сына Божия, ставшего
Сыном Человеческим.
Да святится имя Твое: пусть Твое имя, Господи, будет предметом
поклонения, пусть это имя будет святыней в сердцах, в мыслях, на устах людей,
пусть Твое имя, как пламя, зажигает человеческие души и превращает каждого
человека во всем его существе— духом, душой и телом— как бы в
купину неопалимую (Исх3:2), которая горит Божественным огнем, сияет
Божеством и остается несгораемая, потому что Бог не питается веществом, которое
Он претворяет в Божественную жизнь.
Почему же мы говорим об имени, а не о Боге? Потому что имя—
единственное, что нам доступно. В еврейской древности считалось, что имя и тот,
кого оно отображает, тождественны: знать имя означало понять самое существо