Страница 194 из 349
зрелости, вы отходите от очевидного, бросающегося в глаза центра и следуете
линии, которая уносит вас в бесконечность Божию. Вот этим-то чрезвычайно
интересны притчи Ветхого и Нового Завета, а также все притчи, которые можно
прочитать в древней письменности или в восточных литературах: это рассказ,
который сам по себе— всего лишь начало, это центр притяжения, с которым
связано что-то другое, это отправная точка. И если оттолкнуться от этой точки и
расти духовно, умственно, возрастать опытом, то открываются новые пути.
Но вот что меня очень поражает: очень и очень многие евангельские притчи
заимствуют свою тему из природы. Вы, конечно, помните семя и сеятеля
(Мк4:3—20), вы помните лилии (Мф6:28—30). И мне кажется, что это не
случайно, будто Христу было просто удобно говорить о том или другом, потому что
эти предметы были прямо тут, на глазах. Я думаю, что между Богом и тварным
миром существует такая взаимосвязь, которая позволяет любой видимой вещи
указывать на невидимое. Все видимое, все материальное имеет глубину; так можно
думать на основании того, что Бог создал все, каждую вещь актом любви и создал
ее такой, что она продолжает иметь с Ним связь; она— не просто «предмет»,
который Бог сотворил и пустил в Историю. Этот предмет имеет связь с Богом, и мы
можем видеть это, потому что все чудеса евангельские свидетельствуют о том, что
материальный мир может слышать Его голос и отзываться.
Возьмите все чудесные исцеления, которые мы находим в Евангелии. Причина
болезни, причина, почему что-то не в порядке,— сам человек, а его больное
тело— жертва. И Бог обращается, разумеется, к человеку, потому что, чтобы
отношения снова стали гармоничными, перемениться должен человек, но Он
обращается со словом и к тому, что мы очень часто рассматриваем лишь как
инертную природу. Например, те несколько случаев, когда Христос повелевает
ветру и морю (Мк4:35—41; 6:47—51), когда приказывает лихорадке оставить
тещу петрову (Мф8:14—15), приказывает болезни уйти. На основании этого мы
можем признать, что между Богом и всем сотворенным есть связь, что творческое
слово, которое прозвучало когда-то и вызвало все к бытию, продолжает звучать и
все, что создал Бог, сохраняет способность слышать, и понимать, и внимать Ему.
Это становится еще более явно, проявляется с такой силой, если подумать о
Воплощении. Бог воспринял человеческую природу, но это же означает, что Он
принял на Себя, соединил со Своим Божеством материальность этого мира,
потому что все мы состоим из тех же атомов и частиц и всего, что тварно. И
Христос, став человеком, сроднился как с самой великой галактикой, так и с
малейшим атомом и со всеми нами в нашей материальности.
И значит, когда Христос говорит конкретными образами, это не просто образы.
Он говорит нам: взгляни на мир, который Я создал— он связан со Мной такой
связью, которой ты уже не чувствуешь, ты ее больше не видишь, ты ее не
воспринимаешь больше, а между тем мир находится в такой связи со Мной, что
способен слышать Мое слово, отзываться на него. И чудо, в отличие от
волшебства, не есть акт насилия— это акт высвобождения природы, или
человека, или тела, которое подпало под рабство зла и становится свободным.
Так что и это— установление нового взаимоотношения между Богом и
сотворенным Им миром. И в этом смысле все для нас может стать притчей, если мы
сумеем так смотреть, так всматриваться в вещи. Но многое закрывает от нас такое
видение, и главное— наша сосредоточенность на самих себе, главное, что в
центре— мы, и нам крайне редко удается оторваться от себя, от самосозерцания,
от озабоченности собой и взглянуть вокруг себя объективно, другими словами,
посмотреть на окружающее нас так, будто оно не имеет к нам никакого отношения,
не представляет для нас ни опасности, ни проблемы.
Я вам дам пример, вероятно, очень примитивный— но тем не менее: вы
идете в зоопарк, стоите перед клеткой и смотрите на тигра. Вы видите, как он
лежит, встает, ходит, рычит, и говорите: «Какой великолепный зверь!» И вдруг вы
случайно обнаруживаете, что сторож забыл хорошенько запереть дверцу клетки, что
тигр распахнул ее, уже находится снаружи, с вашей стороны решетки. Он уже не
«великолепен», он «ужасен», потому что в этот момент вы не любуетесь его
красотой, а охвачены ужасом: он может напасть на вас, ранить, растерзать,
убить. Что произошло? Произошло то, что в первом случае вы с самого начала
смотрите на тигра отстраненно, а когда он оказался снаружи, вы видите только
себя самого. Разумеется, такое не часто случается с нами, но это может
случиться, когда нам встречается маленькая собачонка или даже большой пес.
Сначала наша реакция: «Ах, какая прелесть!», но в тот момент, как она покажет
клыки, это уже не «милый песик». Все это очень важно, потому что, чтобы
выражаться притчами, как говорил Христос, надо иметь глубокую близость, глубинное
общение с тем, о чем вы говорите: с проблемами, но и с тем, что вы выбираете
предметом притчи, и вы должны быть и отрешенными в том смысле, чтобы ощущать
себя свободными, не связанными, и способными взглянуть на предмет сам по себе.
Я уже сотни раз давал в приходе пример, но боюсь, что дам его еще раз— в
надежде, что многие из вас его не слышали, некоторые— забыли, а те, кто
помнит, могут пока вздремнуть.
В одной из книг Чарльза Уильямса есть рассказ о женщине по имени Лестер. Эту
молодую женщину убило при авиакатастрофе; самолет упал, все погибли, тела ее
нет, а душа находится на месте гибели: на Вестминстерском мосту. Эта Лестер
была до конца и совершенно эгоцентрична, и эгоистична, она никогда ничего не
замечала, что не касалось, не затрагивало ее лично. Так что весь окружающий мир
никогда для ее не существовал. И вот она стоит на мосту, мимо проходят толпы
людей, и она никого не видит. День сменяется ночью, проходит и
ночь— все, что она видит, это дома и пятна в них, то яркие, то темные, и
это ничего не означает для нее, потому что никак ее не касается. Пока вдруг
мимо не проходит ее муж, и его она видит. Не потому, что была так уж особенно
привязана к нему, но хоть как-то связана с ним, она им обладала, она
пользовалась всем, что он мог ей дать. Он был частью ее жизни, и поэтому она
может его видеть, он существует. И с этого момента она начинает что-то
открывать, начав с мужа и дальше к тому еще, что она знала. В какой-то момент
она оказывается уже не на мосту, а на берегу Темзы и смотрит на реку. Когда у
нее было тело, она с ужасом отшатывалась от этой реки, потому что видела ее
жирные воды, отяжелевшие отбросами, и ее реакция была: Боже мой, какой ужас,
если бы пришлось этой воды напиться! Как отвратительно было бы в эти воды
погрузиться! Но теперь у нее нет тела, и у нее нет физической реакции на эти
воды; она видит их такими, какие они есть: именно таковы должны быть воды реки,
протекающей через большой город и уносящей все, что город отбрасывает в реку на
ее пути к морю. Она видит эти воды как таковые. И потому что она принимает их
такими, она начинает сквозь слои густоты видеть дальнейшие слои меньшей
густоты, большей прозрачности. Она видит этот поверхностный загрязненный слой,
затем ниже— еще бльшую прозрачность, глубже— бльшую
чистоту, дальше и дальше. Так что, переходя от одного слоя к следующему, она
обнаруживает, что сердцевина реки состоит из воды, не из отбросов, грязи,
там— вода! И вглядываясь еще глубже, она видит совершенно особенную воду
и в сердцевине этой воды, которая стала частью человеческой истории, так
сказать, человеческой жизни, видит воду первозданную, сотворенную Богом воду,
совершенно чистую, прозрачную и в самой сердцевине этой воды сверкающий
поток— это та самая вода, которую Христос дал самарянке (Ин4:7—15).
Почему она это видит? Потому что в этот момент она совершенно отрешена от себя,
у нее нет физического тела, которое мешало ей видеть эти воды как они есть.
Вот одна из причин, почему так часто истина, предстающая нам как таковая,
абстрактно, не достигает до нас, притча же доходит до нас в той степени, в
какой мы способны воспринять ее. Иногда притчу надо пояснить: апостолы ничего
не поняли в притче о семени и сеятеле, а им надо было понять, необходимо было
понять.
Вы, вероятно, помните, как Христос обращался к толпе. Он шел, Его окружала
толпа, и Он говорил с учениками, потом кто-то из толпы задавал вопрос, и Он