Страница 17 из 349
мы были так близки», а в настоящем: «Я люблю его, мы так близки». Так что в
смерти есть многосложность, можно даже, быть может, сказать—
двойственность, но если мы— собственный Христов народ, мы не имеем права,
из-за того что сами глубоко ранены потерей и осиротели по-земному, не заметить
рождения усопшего в вечную жизнь. В смерти есть сила жизни, которая достигает и
нас.
Если же мы признаем, что наша любовь принадлежит прошлому, это означает, что
мы не верим в то, что жизнь усопшего не прекратилась. Но тогда приходится
признать, что мы неверующие, безбожники в самом грубом смысле слова, и тогда
надо посмотреть на весь вопрос с совершенно другой точки зрения: если Бога нет,
если нет вечной жизни, тогда случившаяся смерть не имеет никакого
метафизического значения. Это просто природный факт. Победили законы физики и
химии, человек вернулся в дление бытия, в круговорот природных элементов—
не как личность, а как частица природы. Но в любом случае мы должны честно
взглянуть в лицо своей вере или ее отсутствию, занять определенную позицию и
поступать соответственно.
Еще личные воспоминания
Трудно, почти невозможно говорить о вопросах жизни и смерти отрешенно. Так
что я буду говорить лично, быть может, более лично, чем понравится некоторым из
вас. В своей жизни мы встречаемся со смертью в первую очередь не как с темой
для размышления (хотя и это случается), а большей частью в результате потери
близких— наших собственных или чьих-то еще. Этот косвенный опыт смерти и
служит нам основой для последующих размышлений о неизбежности собственной
смерти и о том, как мы к ней относимся. Поэтому я начну с нескольких примеров
того, как я сам встретился со смертью других людей, быть может, это пояснит вам
мое собственное отношение к смерти.
Мое первое воспоминание о смерти относится к очень далекому времени, когда я
был в Персии, еще ребенком. Однажды вечером мои родители взяли меня с собой
посетить, как тогда было принято, розарий, известный своей красотой. Мы пришли,
нас принял хозяин дома и его домочадцы. Нас провели по великолепному саду, предложили
угощение, и мы ушли домой с чувством, что получили самое теплое, самое
сердечное, ничем не скованное гостеприимство, какое только можно представить.
Только на следующий день мы узнали, что, пока мы ходили с хозяином дома,
любовались его цветами, были приглашены на угощение, были приняты со всей
учтивостью Востока, сын хозяина дома, убитый несколько часов назад, лежал в
одной из комнат. И это, как ни мал я был, дало мне очень сильное чувство того,
что такое жизнь и что такое смерть и каков долг живых по отношению к живым
людям, какие бы ни были обстоятельства.
Второе воспоминание— разговор времен гражданской или конца первой
мировой войны между двумя девушками; брат одной, который приходился женихом
другой, был убит. Новость дошла до невесты, она пришла к своей подруге, его
сестре, и сказала: «Радуйся, твой брат погиб, геройски сражаясь за Родину». Это
опять-таки показало мне величие человеческой души, человеческого мужества,
способность противостать не только опасности, страданию, жизни во всем ее многообразии,
всей ее сложности, но и смерти в ее голой остроте.
И тогда (и это следует продумать гораздо глубже, чем сумел сделать я, но я
это очень остро пережил сердцем на протяжении прошедшей Страстной седмицы),
если Христос— дверь, открывающаяся на вечность, Он есть смерть наша. И
это можно даже подтвердить отрывком из Послания к Римлянам, который читается
при крещении: там говорится, что мы погрузились в смерть Христову, чтобы
восстать с Ним (Рим6:3—11). И другим местом Послания, которое говорит,
что мы носим в теле своем мертвость Христову (2Кор4:10). Он—
смерть, и Он— сама Жизнь и Воскресение.
Смерть отца
И еще последний образ: смерть моего отца. Он был тихий человек, мало
говорил, мы редко общались. На Пасху ему стало нехорошо, он прилег. Я сидел
рядом с ним, и впервые в жизни мы говорили с полной открытостью. Не слова наши
были значительны, а была открытость ума и сердца. Двери открылись. Молчание
было полно той же открытости и глубины, что и слова. А затем настала пора мне
уйти. Я попрощался со всеми, кто был в комнате, кроме отца, потому что
чувствовал, что, встретившись так, как мы встретились, мы больше не можем
разлучиться. Мы не простились. Не было сказано даже «до свидания», «увидимся»;
мы встретились— и это была встреча навсегда. Он умер в ту же ночь. Мне
сообщили, что отец умер; я вернулся из госпиталя, где работал; помню, я вошел в
его комнату и закрыл за собой дверь. И я ощутил такое качество и глубину
молчания, которое вовсе не было просто отсутствием шума, отсутствием звука. Это
было сущностное молчание— молчание, которое французский писатель Жорж
Бернанос описал в одном романе30
как молчание, которое само— Присутствие. И я услышал собственные слова:
«А говорят, что есть смерть… Какая ложь!»
Соприсутствие с умирающим
Бывает умирание иное. Я помню молодого солдата, который оставлял после себя
жену, ребенка, ферму. Он мне сказал: «Я сегодня умру. Мне жаль покидать жену,
но тут ничего не поделаешь. Но мне так страшно умирать в одиночестве». Я сказал
ему, что этого не произойдет: я буду сидеть с ним, и пока он будет в состоянии,
он сможет открывать глаза и видеть, что я здесь, или разговаривать со мной. А
потом он сможет взять меня за руку и время от времени пожимать ее, чтобы
убедиться, что я здесь. Так мы сидели, и он ушел с миром. Он был избавлен от
одиночества при смерти.
С другой стороны, порой Бог посылает человеку одинокую смерть, но это—
не оставленность, это одиночество в Божием присутствии, в уверенности, что
никто не ворвется безрассудно, драматически, не внесет тоску, страх, отчаяние в
душу, которая способна свободно войти в вечность.
Последний мой пример касается молодого человека, которого попросили провести
ночь у постели умиравшей пожилой женщины. Она никогда не верила ни во что вне
материального мира, и теперь она покидала его. Молодой человек пришел к ней
вечером, она уже не отзывалась на внешний мир. Он сел у ее постели и стал
молиться; он молился, как мог, и словами молитв, и в молитвенном безмолвии, с
чувством благоговения, с состраданием, но и в глубоком недоумении. Что
происходило с этой женщиной, вступавшей в мир, который она всегда отрицала,
которого никогда не ощутила? Она принадлежала земле— как могла она
вступить в небесное? И вот что он пережил, вот что, как ему казалось, он
уловил, общаясь с этой старой женщиной через сострадание, в озадаченности.
Поначалу умиравшая лежала спокойно. Затем из ее слов, возгласов, ее движений
ему стало ясно, что она что-то видит: судя по ее словам, она видела темные
существа, у ее постели столпились силы зла, они кишели вокруг нее, утверждая,
что она принадлежит им. Они ближе всего к земле, потому что это падшие твари. А
затем вдруг она повернулась и сказала, что видит свет, что тьма, теснившая ее
со всех сторон, и обступившие ее злые существа постепенно отступают, и она
увидела светлые существа. И она воззвала о помиловании. Она сказала: «Я не
ваша, но спасите меня!» Еще немного спустя она произнесла: «Я вижу свет». И с
этими словами— «я вижу свет»— она умерла.
Я привожу эти примеры для того, чтобы вы могли понять мое отношение к смерти,
почему я вижу в ней славу, а не только скорбь и утрату. Я вижу и скорбь,
и утрату. Примеры, которые я вам дал, относятся либо к внезапной, либо к
насильственной смерти— смерти, которая приходит, как вор в ночи. Обычно
так не случается. Но если вам встретится подобный опыт, вы, вероятно, поймете,
как можно, хотя в сердце жгучая боль и страдание, вместе с тем радоваться, и
каким образом— об этом мы еще поговорим— возможно в службе
погребения провозглашать: Блажен путь, воньже идеши днесь, душе, яко
уготовася тебе место упокоения31,
и почему ранее в этой же службе мы как бы от лица умершего, употребляя слова
псалма, говорим: Жива будет душа моя и восхвалит Тя, Господи (Пс118:175).
Старение
Чаще, чем с внезапной смертью, мы сталкиваемся с долгой или короткой
болезнью, ведущей к умиранию, и со старостью, которая постепенно приводит нас
либо к могиле, либо— в зависимости от точки зрения— к освобождению:
к последней встрече, к которой каждый из нас, сознательно или нет, стремится и