Страница 37 из 57
обходится - душевным мучением и подвигом
жизни. Такую молитву можно выдержать и
вынести не только молитвенным упражнением,
а тем, чтобы ее укреплять жизнью и делать
живой и реальной. Каждое слово молитвы
должно быть превращено в усилие, должно
быть превращено в поступок, в безмолвие или
в слово. О чем бы мы ни просили Бога, мы
должны с уверенностью знать, что Он нам даст
силу хоть начать доброе дело, но начать
должны мы сами; Он даст нам силу, Он нам
поможет, но Он за нас это дело не
совершит. Мы должны тоже знать, что, как
говорит святитель Тихон Задонский, в
Царство Божие не идут от победы к победе, а
часто от поражения к поражению; но доходит
тот, кто после каждого поражения, не
оглядываясь на себя, не оглядываясь на свое
поражение, встает и идет вперед, вперед, к
Богу, к цели, в Царство Божие.
В каком же виде мы придем к этому
Царству? Неужели мы придем в славе,
победоносными? Нет, в лохмотьях придем, с
израненными ногами, запачканными всей
пылью земли, с запекшейся кровью, с тяжелым
грузом зла - и только с голодом, только со
своей тоской по Богу, только со своей мечтой
о том, чтобы когда-нибудь войти в Царство
Божие.
Об этом нам говорит одна из
притчей Господних, рассказывающая о людях,
которые были призваны на пир и стали
отказываться. Один купил клочок земли,
другой - волов, третий женился. Один
овладел землей и говорит: она моя, она мне
принадлежит - что, иначе, значит: я стал ее
рабом, я взят от земли - я к ней вернулся.
Другие нашли труд (в образе волов); они
говорят: у нас есть задача на земле, мы
должны ее сначала завершить, потом будем
думать о небе. И этому труду, каким бы он ни
был творческим, никогда не будет конца;
всегда надо будет творить, творить, творить,
всегда будут новые возможности и никогда
труд нас не отпустит на волю, к Богу.
Женившийся говорит: Господи, в моем сердце
больше нет места; радость, любовь, счастье -
мое счастье, моя любовь заполнили все мое
сердце, - у меня больше нет места для
радости Твоего Сына и Его брака; оставь меня.
И тогда Господин обращается к своим слугам:
обойдите все задворки, пройдите по всем
задним улочкам, соберите из-под заборов
всех бродяг, хромых, больных и приведите
сюда. Тем, кому достаточно земли, тем, кому
достаточно творческого труда, тем, чье
сердце может быть заполнено их собственной
радостью, - им пути нет на мой пир… И вот
приходят эти люди: голодные, холодные, в
отрепьях, грязные, оскверненные,
потемненные, изуродованные жизнью, - и
встречают их ангелы Божии, и впускают их на
пир - так, как было на Востоке: когда
приходил странник - нищий ли, богатый ли, -
его принимали с честью, обмывали ему ноги,
купали, давали одежду чистую, новую - и вели
на пир. Поэтому ни отрепий больше не было, ни
кровавых ног, ни грязного тела, а была
просто радость, чудо новой одежды, новой
жизни. Но в притче говорится об одном
человеке, который вошел в пир без брачной
одежды. Верно, он пришел к дверям, и когда
ему предложили и омыть его, и одеть, он
покачал головой и сказал: я голодный - не до
мытья, не до ряжения мне; здесь кормят! Он
презрел хозяина, его заботу, его любовь; ему
только нужно было поживиться тем, что
хозяин мог предложить.
И это уже нас приводит к притче о
блудном сыне; это именно рассказ о сыне,
который сказал отцу: старик, ты зажился; не
могу я ждать, когда ты умрешь, - к тому
времени сила молодости, порывы надежды
поблекнут и умрут. Сговоримся: умри и дай
мне сейчас то, что я получил бы после твоей
смерти... Отца он отстранил; ему нужно было
только то, что отец мог дать. Притчу вы
знаете; знаете, как он вернулся, потому что
увидел, что в жизни именно так с ним
обращались все и оставили его голодным,
осиротелым, холодным. И он вернулся от
голода, от тоски, потому что вспомнил, что
отец, которого он отверг, остается ему отцом.
И отец его принял, вернул ему доверие, и одел
его в новые ризы, и началась новая жизнь.
Так и нам предлагается жить.
Тоска, голод, жажда, мечта, искание, радость,
благодарность за страдание, борение,
беспощадная борьба - и наконец, радость
возвращения в отчий дом, где нас принимают с
охотой, потому что Бог для нас не только
Творец, - Бог нам Отец; Христос нам не
только Спаситель, - по человечеству Он нам
брат; и во Христе, силой Святого Духа - если
только мы Его примем и научимся от Него
любви - мы делаемся новой тварью,
всечеловеком, которого Ириней Лионский
называл единородным сыном Божиим: Христос
как глава, мы как тело.
Вот путь, который перед нами
лежит; вот мысли, с которыми мы можем войти в
Великий пост; вот радость, которая может с
нами пребыть и дать нам прожить до конца
наших дней, которую не может отнять болезнь,
старость, ветшание, потеря памяти, потеря
душевных сил - пока сердце остается живым.
А сердце не умирает в человеке; оно может
потухнуть только по нашей вине, если мы
забудем напитать это сердце единственным
елеем, который может в нем гореть вечно:
любовью.
Личное
восприятие смерти
Митрополит
Сурожский Антоний
ЧЕЛОВЕК ПЕРЕД БОГОМ
О СМЕРТИ
Личное
восприятие смерти. Внутренняя
мертвость.
Примирение с умершими. Память смертная.
Меня просили сказать что-нибудь о
смерти и о подготовке к смерти - и себя
самого, и других людей; и я вам скажу то, что
мне приходится каждый год говорить на эту
тему на медицинском факультете в Лондоне
врачам, студентам, сестрам милосердия.
Для начала я эту тему расширю
двумя воспоминаниями, чтобы вы поняли, с
чего я начинал, что со мной случилось,
почему мое отношение к смерти таково,
каково оно есть. Первое мое впечатление о
смерти было такое. Когда я был мальчиком лет
шести, мы жили в Персии, в сегодняшнем Иране,
и в Тегеране был очень знаменитый сад,
известный розарий, принадлежавший местному
жителю. По тогдашним обычаям допускалось
прийти к человеку и сказать: мы слышали, что
у вас дивный сад; можно ли его посмотреть?
Так и было сделано, мы смотрели этот сад,
потом ушли, и только на следующий день
узнали, что пока хозяин показывал свои розы,
угощал нас шербетом, в одной из комнат дома
лежал его сын, только что зарезанный на
дороге. Но отец счел, что гостеприимство
важнее всех его собственных чувств, и он нас
принимал, как будто ничего с ним не
случилось. Это было мое первое впечатление
о том, как человек может стать лицом к лицу
со смертью и победить свой ужас, свою боль
ради любви или, как бы он сам сказал, ради
простого гостеприимства: "иначе люди не
поступают".
Второе впечатление, связанное со
смертью, это разговор с моим отцом. Я как-то
вернулся из летнего юношеского лагеря, и
отец мне сказал: что с тобой случилось? У
меня было чувство, что с тобой случилось что-то
неладное... Я с легкостью (мне было
пятнадцать лет) ему ответил: неужели ты
думал, что я себе ногу сломал или шею
свернул? И он, который меня очень любил,
крайне серьезно на меня посмотрел и сказал:
нет, это было бы не важно; я боялся, что ты
потерял свою нравственную цельность. И
прибавил: запомни, что жив ты или нет - не
должно быть важно ни для тебя, ни для других;
важно одно: ради чего ты живешь и ради чего
ты готов отдать свою жизнь.
И вот эти слова и то воспоминание
детства у меня остались как очень яркие
воспоминания, связанные с мыслью о смерти.
Впоследствии я встречался со смертью очень
много, не говоря о семейных трагедиях,
которых было много; я пятнадцать лет был
врачом, из которых пять лет прошли на войне,
и священствую сорок лет, так что, конечно, я
видел и переживал много смертей. И поэтому я
говорю о смерти не как о чем-то, о чем имею
теоретическое представление, будто о вещах,
которые я вычитал, - моя беседа будет очень
личная. Она, может, не будет иметь
универсального значения, но это будет
беседа о том, как я реагирую на смерть, что
она для меня значит.
Человек создан для бессмертия,
это ясно из Священного Писания. И падение
человека, то есть то, что он отвернулся от
Бога и стал искать своих путей, и привело к
смертности и к умиранию. Есть одно очень
озадачивающее место в третьей главе книги
Бытия. После того как человек пал, Бог
говорит: вот Адам стал, как один из Нас; как
бы он не прикоснулся к древу жизни и не стал
жить вечно (Быт. 3, 22). Часто это комментируют
как жестокую, бессердечную, недостойную
насмешку. Но мне кажется, что в этом не