Страница 20 из 124
Культурологический
аспект
Существуют три типа культуры, соответствующие целям, которые ставит перед собой человечество. Это культура эвдемоническая, в основу которой положена устремленность человека к счастью. Культура сотериологическая, в которой главной целью человека является достижение спасения. И культура оккультная, – ее целью становится овладение тайными знаниями, дающими власть над невидимым и видимым миром.
Там, где существует общественная жизнь, непременно возникает одна из форм культурной жизни, ибо без таких форм жизнь общества невозможна. Дворянство, как новая общественность, вошедшая в российскую жизнь XVIII века на привилегированных началах, сформировало и свою собственную культуру. Культура эта по своему характеру резко отличалась от той культуры, которую до этого момента строило русское общество. Если прежде целью и смыслом построения культуры было спасение, этой цели была подчинена вся общественная жизнь Руси, то дворянство привносит в российскую культуру совершенно иные цели и смысл. Как сословие, освобожденное от общественного тягла, оно обустраивает свою жизнь не для спасения, а для наслаждения. Получение максимального удовольствия от жизни (счастья, в понимании дворянства) становится целью и смыслом существования. Соответственно, дворянство формирует и новый для Руси тип культуры, – эвдемонический.
Пушкин показывает, что такой тип культуры разлагающе действует на дворянство, – разрушает его нравственно и духовно; что отпадение дворянства от органичной традиции имеет и тенденцию дальнейшего изменения культуры, – сведение ее к магизму и оккультизму. «Вы можете составить счастие моей жизни» (283), – говорит Германн, обращаясь к графине. Счастье Германн видит в деньгах, которые даст ему тайна трех карт. На примере Германна он иллюстрирует эту мысль и показывает все пагубные последствия освоения подобного рода культуры. Германн у Пушкина является персонифицированным воплощением всего дворянства. Его немецкое происхождение – это образное выражение наследования дворянством западного духа, духовного зачатия на Западе. Само действие «Пиковой дамы» происходит в Санкт-Петербурге, как бы Западе внутри России. Дворянство, в понимании Пушкина, – носитель и наследник западной культуры. Эта культура, насажденная на русской почве, приносит уродливые плоды, производит разрушение души и общества.
Германн у Пушкина овеян неким романтическим флером, недаром Александр Сергеевич намекает на его внешнее сходство с Наполеоном. Но под этой маской скрывается душа Мефистофеля. В этом несоответствии содержится горькая разоблачительная ирония и по отношению к самому романтизму. Понять, что это именно так, нам помогает современник Пушкина, другой писатель, тонко чувствующий мистическое содержание образов – Н.В. Гоголь. В повести «Невский проспект» он заостряет внимание на двух персонажах – Шиллере и Гофмане, но не на том Шиллере, «который написал «Вильгельма Телля» и «Историю тридцатилетней войны». Это, как пишет Гоголь, был «известный Шиллер, жестяных дел мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера сидел Гофман, – не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера. Шиллер был пьян и сидел на стуле»… Под романтическим камуфляжем скрывается пошлая пьяная морда. Нежный романтический ветерок, тихо дующий с Запада, приносит разрушительную революционную бурю, поставляющую во главу жизни пьяных сапожников и жестянщиков. Пушкин и Гоголь задолго до того, как этот ветерок перерос в бурю, почувствовали его тлетворное дыхание. Они оба одели эти образы в немецкие одежды.
Все немецкое в сознании русского человека связано с темой неприобщенности к слову, – «немец» в русском языке это тот, кто нем, кто не умеет говорить. А так как на Руси приобщенность к культуре понималась как приобщенность к слову, то и «немец» в сознании русского человека это тот, кто не приобщен к христианской культуре. Отсюда и связь этого образа с нечистой силой. Бес мыслился в это время в народе и изображался как немец во фраке с длинными фалдами. Пушкин пользуется этим образом для характеристики дворянства и той культуры, которую оно насаждало. Главный итог такой культуры – она превращает человека в животное, лишает его человеческого личностного достоинства. Все персонажи безличностны, – Пушкин не называет их по имени, они носят только фамилии, но это означает, что они так же, как животные имеют только род [99]. Гениальной интуицией Пушкин бессознательно шифрует эту мысль в фамилии эпизодического, но очень значимого в оккультном контексте повести персонажа, – Чекалинского. В русском языке эта фамилия фактически тождественна фамилии Зверев. Даль в своем словаре дает значение слова чекалка – зверь, шакал.
Психологический аспект
Важнейший аспект мифа – это аспект психологический и духовный. Интересно в этом смысле обратить внимание на то, что все в повести описывается как бы через Германна. Он присутствует везде, если не прямо, – то незримо стоит где-то, прячась за углом дома. Если же его нет в очередной сцене, то и тут действие разворачивается как бы для него или в связи с ним.
Пушкин не случайно, хотя и в одном из эпиграфов, вводит в контекст повести шведского мистика Сведенборга. Дело в том, что Сведенборг – это один из тех мистиков, которые склонны трактовать Писание исключительно символически.
Исторические библейские события он истолковывает как изменения, происходящие внутри человека. Отвечая на такую трактовку, Пушкин и свою повесть строит точно таким же образом. Поэтому все происходящее в повести раскрывается только в контексте того, что это действие происходит внутри человека. Действующие лица есть лишь персонификации неких реалий самого человека, таких как ум, сердце, воля, мудрость и т.д. Но Пушкин, уже следуя святоотеческой традиции, показывает, что все эти реалии живут в человеке разобщенно. И эта разобщенность есть результат грехопадения. Святитель Василий Великий, разъясняя этот феномен, писал: «Грех раздробил человеческое естество на множество враждующих частей». Так же точно и Пушкин рисует картину не только внутренней разобщенности в человеке, при которой отдельные части живут в соответствии с собственными желаниями, но и картину вражды этих частей между собой.
В Германне Пушкин все время выделяет две главные психологические черты: непреклонность его желаний (сильные страсти) и необузданность [100] воображения (277, 280), и при этом он называет его воображение еще и огненным. «Воображение, – по святым отцам, – есть сила неразумная, действующая большею частию механически, по законам сочетания образов» [101]. Первым в такое состояние «многосоставного воображения», «возмечтав и наполнив ум свой образами равенства Богу, ниспал Люцифер» [102]. Вслед за ним и Адам ввергся в «чувственную, многосоставную, многовидную, в образы и мечтания погруженную жизнь». Быть же «погружену в образы или жить в них и под влиянием их – есть свойство неразумных животных, а не существ разумных» [103]. Сильные страсти и необузданное воображение приводят Германна к тому, что в святоотеческой традиции называется прелестью. Тот мир, который привлекает его – есть мир воображаемый, мир игровой, как нынче принято выражаться, виртуальный. Да и сами деньги, которые являются целью и смыслом этой игры – есть также виртуальная реальность. Они есть то, что адекватно любой вещи, но сами по себе не имеют никакой ценности [104]. В этот фантастический мир Германн влеком своею необузданной фантазией, – его воображение наполняет этот мир неким подобием реальности. Но этот виртуальный мир – есть порождение его страстей, непреклонной воли, обращенной к недействительному миру.
Однако этот нереальный мир – есть все-таки реальность, но только в одном смысле, – он есть реализация его свободы. Поэтому и сам Германн у Пушкина является героем, персонифицирующим волю внутри человека, но волю порочную, извращенную страстями. То, что Пушкин хорошо понимал святоотеческое учение о воображательной способности, подтверждается его высказыванием о творческом процессе. «Восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного, – пишет Пушкин, – восторг не предлагает силы ума, располагающей части в их отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следственно, не в силе произвести истинное, великое совершенство» [105].